Было воскресенье, четверть одиннадцатого. Дежурство констебля Дэвида Кёртиса, который второй день проходил стажировку в полиции Брайтона, заканчивалось. Это был серьезный девятнадцатилетний парень, высокий, подтянутый, с коротко и аккуратно, но при этом довольно модно подстриженными темно-каштановыми волосами. Он сидел на пассажирском сиденье патрульного «воксхолла», в котором стоял запах вчерашней картошки фри. А за рулем был самый большой зануда из полицейского участка на Джон-стрит.

Сержант полиции Билл Норрис, мужчина лет пятидесяти, с курчавыми волосами и лицом, смахивающим на морду мопса, казалось, везде побывал, все видел и все умел, но при этом недостаточно хорошо, чтобы продвинуться по службе. Теперь, за несколько месяцев до выхода на пенсию, он с удовольствием обучал юнца азам работы. Или, точнее, Норрис получил в его лице благодарного слушателя всех старых историй, которые давно уже всем надоели.

Они ехали по заваленной мусором Уэст-стрит: все клубы были уже закрыты, тротуары завалены битым стеклом, обертками из-под гамбургеров и кебабов и прочим мусором субботней ночи. Две уборочные машины усердно работали, выскребая дорогу вдоль бордюров.

– Ну, тогда, конечно, все было по-другому, – объяснял Билл Норрис. – В прежние времена нам разрешалось иметь собственных информаторов, понимаешь? Однажды, когда я работал в отделе по борьбе с наркотиками, мы два месяца следили за этим кафе на Ватерлоо-стрит, исходя из имевшихся у меня сведений. Я знал, что мой агент прав. – Он постучал себя по носу. – Нюх копа, понимаешь. Чутье у человека либо есть, либо нет. Ты скоро и сам в этом убедишься, сынок.

Солнце светило им прямо в глаза, поднимаясь над Ла-Маншем в конце улицы. Дэвид Кёртис козырьком приложил руку к глазам, осматривая тротуары и проезжающие машины. Ну да, нюх копа. Стажер был уверен, что у него с этим все в порядке.

– И еще обязательно нужен крепкий желудок. Без этого никак, – продолжал Норрис.

– У меня он вообще чугунный.

– Так вот, сидели мы, значит, в этом заброшенном доме напротив, а входили и выходили через черный ход. Было чертовски холодно. Два месяца там торчали – все яйца себе отморозили! Я нашел старую шинель железнодорожника, брошенную там каким-то бродягой, и кутался в нее. Два месяца мы день и ночь вели наблюдение: днем в бинокль, а в темноте через приборы ночного видения. Делать нечего, огонь и то разводить нельзя, просто байки травили, чтобы время скоротать, понимаешь? Ну и вот, представь себе, однажды вечером подкатывает к этому дому авто, большой «ягуар»…

Констебль-стажер уже дважды слышал эту историю, однако деваться было некуда. И тут, на его счастье, рассказчику пришлось отвлечься, поскольку поступил вызов из диспетчерской Брайтона:

– Сьерра-Оскар вызывает Чарли-Чарли – сто девять.

Дэвид Кёртис ответил по рации, прикрепленной к его бронежилету:

– Сто девятый, слушаю.

– У нас тут очередной вызов, тревога второй степени. Вы свободны?

– Да. Сообщите подробности.

– Адрес: Ньюман-Виллас, семнадцать, квартира четыре. Там проживает некая Софи Харрингтон. Вчера она не пришла на встречу с подругой и со вчерашнего дня не отвечает на телефонные звонки и звонки в дверь, что, по словам подруги, для нее не характерно. Можете проверить адрес?

– Повторяю: Софи Харрингтон, Ньюман-Виллас, семнадцать, квартира четыре. Правильно? – произнес в ответ Кёртис.

– Да, все верно.

– Принято. Мы уже в пути.

Обрадованный тем, что наконец-то появилась возможность заняться делом, Норрис развернул машину так круто и быстро, что завизжали шины. Затем он свернул налево, на Уэстерн-роуд, и еще поддал газу, хотя особой необходимости спешить не было.