НАУТРО я проснулся с большими планами: залезть в дедовы шкафы, обшарить все ящики и обыскать весь дом снизу доверху. Я был уверен, что сам смогу разузнать про деда все, что только можно. Главным ключом к этому знанию были коробки под материной кроватью. Я лежал в постели и ждал, когда из ее спальни донесутся какие-нибудь звуки. Было слышно, как она копается в шкафу, двигает стул и наконец открывает дверь.

Мать медленно спускалась по лестнице, будто боясь оступиться, – видимо, только проснулась и пошла на кухню варить кофе. Но едва я выглянул в коридор, как снова услышал ее шаги: она возвращалась, на этот раз побыстрее. Я мигом нырнул обратно к себе. Мать зашла в свою спальню, но дверь за собой не закрыла. Через пару минут я опять услышал, как она спускается по лестнице, шаркая подошвами, как будто ослепла и нащупывает ступени ногами. Дверь кухни громко захлопнулась – знакомый звук, за которым обычно следовали шаги по дорожке, посыпанной гравием. Мать вышла в сад. Меж кустов тут и там мелькала ее красная блузка.

Коробок под кроватью не было. Я перерыл ее платяной шкаф и комод с постельным бельем. Полез в стенные шкафы в коридоре, где всегда хранились коробки и чемоданы с зимней одеждой, но и здесь было на удивление пусто. Я обыскал чердак (ничего, если не считать ковра из высохшей луковой шелухи), подвал и гостиную. Должно быть, я что-то упустил: ну не могли же коробки, которые я видел собственными глазами, бесследно исчезнуть? Прошло ведь немногим больше суток. Может, они прямо у меня под носом?

Я вернулся к себе и заглянул под кровать и в шкафы. Кроме картин и вязаных свитеров, там ничего не оказалось.

Ладно, сдаюсь. Я повалился на кровать, уставился в потолок и попытался придумать, чем бы заполнить день. И тут снаружи послышался шум заводящегося мотора. Обрадовавшись хоть какому-то развитию событий, я пододвинул письменный стол под слуховое окошко, чтобы посмотреть, кто это.

Передо мной был монастырский сад. Теперь, когда солнце стояло у меня за спиной, он казался еще ближе, так что я отпрянул от окна и притворился, что сосредоточенно чем-то занимаюсь – проверяю петли или смахиваю мусор с рамы. Вместо того чтобы глядеть наружу, я пристально рассматривал собственные ладони и поэтому не мог сразу определить, кто сидит за рулем. Краем глаза я разглядел старый приземистый четырехдверный автомобиль, каких много здесь, в холмах, – скорее всего, «мерседес» или «ситроен». Мотор заурчал, машина нерешительно тронулась с места и двинулась осторожно, как лодка по воде. Она скользила так медленно и бесшумно, что слышно было, как под колесами потрескивают веточки. Резко вывернув со двора и нырнув под каменные ворота, машина выехала на дорогу.

Передо мной мелькнул профиль водителя. Это была Кейтлин. Но ведь ей нет еще и восемнадцати! От такой дерзости у меня перехватило дыхание.

Чуть позже я позвонил Арно – своему лучшему другу. И хотя Арно вечно пребывал в меланхолии, но, когда я перед отъездом в негодовании рассказал ему, что мать сдала нашу квартиру на все лето, он крикнул, высунувшись из окна отходящего автобуса, что кровь из носу приедет в гости.

Трубку подняла его мать.

– Ехать в такую даль? Ничего про это не знаю. Не думаю, что он к тебе собирается. Он бы мне сказал.

– Но он же обещал!

– Ну ты же знаешь Арно…

Вообще-то не так уж хорошо я его знал. Познакомились мы случайно, на вечеринке, куда я пришел с приятелями. Арно сидел сам по себе и слушал музыку в наушниках. Я завел с ним разговор. Как ни странно, говорил он по большей части о двух оперных спектаклях – «Отелло» и «Богеме», на которых побывал на той неделе, и говорил воодушевленно, как музыкальный обозреватель на радио. Чтобы поддержать беседу, я ответил перечнем названий, которые помнил из прошлогодних обязательных уроков музыки. Я был уверен, что Арно пропустил все мимо ушей, но, когда мы встретились вновь, оказалось, что он запомнил каждое слово.

– Тебе тоже здесь скучно? – спросил он на той вечеринке.

С тех пор мы всюду ходили вместе.

Затем я позвонил Фредерику. Фред, как звали его друзья, был ударником в группе, сколоченной его братьями, и безнадежным оболтусом в школе. Если бы не помощь одноклассников, он завалил бы все предметы до единого.

Фред, похоже, обрадовался моему звонку.

– Ну что, круто там, в холмах? – спросил он.

– Да не особо.

– Слушай, – ответил он серьезным тоном на вопрос, когда приедет, – я обещал, знаю. Но я тут отцу плешь проел, и он наконец дал мне денег на «Ямаху». Теперь придется отработать.

– А я тут с девчонкой познакомился, – сообщил я. – Ты бы ее оценил. Она машину водит, тайком от матери.

– Возьми ее с собой, когда вернешься, – ответил Фред.

Он добавил еще что-то о наших общих друзьях, неопределенно пообещал ненадолго приехать, но мне было уже неинтересно. Я пожелал ему удачи и повесил трубку.

Последним я набрал Мумуша. Он тоже не мог приехать: после трехнедельной осады ему удалось очаровать предмет его страсти – Сабрину.

– Я не могу с ней так поступить, – сказал он. – Она уже без меня жить не может.

Он многозначительно гоготнул, я тоже загоготал в знак поддержки и ответил, что понимаю его.

Может, из-за этих телефонных разговоров, но мне внезапно захотелось искупаться. Сперва я наполнил ванну до середины, хорошенько намылил и ополоснул прохладной водой волосы, плечи и подмышки, а потом снова открыл кран. Ванна набралась до самых краев, и нельзя было пошевелиться, не расплескав воду. Я лежал долго, едва не впитав в себя всю воду сквозь кожу, и думал. Время от времени я нырял. Под водой были слышны лишь гудение водопроводных труб, шуршание моей спины по эмали ванны да еще мое дыхание – оно заглушало сердцебиение. Воздух из легких я выпускал очень медленно. Из-под воды ванная казалась большим аквариумом, в нем плавали окно, перерезанное солнечными лучами, дверь и душевая занавеска в голубых цветочках.

Я думал: и вовсе мне не нужно это знать. Хочется им посекретничать – ради бога. Не буду больше задавать вопросы про деда, рыться в шкафах и читать дедовы бумаги. Мне стало невыносимо тоскливо, как никогда прежде. И не потому, что нечем было заняться, – просто из меня вытекло всякое желание что-то делать. Странно, ведь только вчера я нашел в себе силы пойти в оружейный магазин и вести разговоры с продавцом. Еще невероятнее то, что я спустился с холма в город с этой дурацкой картиной под мышкой и целых четыре часа промаялся с ней на раскаленной площади. Ну что ж, теперь я до конца лета носа не высуну из дома. А может быть, и из ванной. Даже если на город сбросят бомбу. Ничему и никому не удастся стронуть меня с места.

Вдруг передо мной возник полицейский.

– Ой, прошу прощения! – воскликнул он.

Я тут же сел. Вода перелилась через край, смыв по пути пластмассовую мыльницу; та брякнулась на пол.

– Прошу прощения! – повторил полицейский, явно смутившись. Он попятился назад, открыл дверь и наполовину скрылся за ней, все время оправдываясь: – Я услышал твой голос, позвал, но ты не ответил. Я забеспокоился.

Мне пришлось слегка нагнуться, чтобы его разглядеть: в глазах и ушах еще было полно воды, а перед носом болталась цветастая занавеска. Это был тот самый полицейский с походкой Фреда Астера, что встретил меня у калитки пару дней назад. Из-под его фуражки с обеих сторон торчало по вихру, что придавало ему комичный вид.

– А в свете недавних событий…

Он закрыл за собой дверь, сказав, что подождет внизу.

Я оделся, толком не вытершись. Полицейский стоял внизу, у приоткрытой кухонной двери, прислонившись боком к ящику, в котором мать хранила секач. Он снова принялся оправдываться: дверь была не заперта. Я опять, как тогда, оставил ее открытой.

– Я думал, мать в саду. И я не запираюсь на ключ, когда принимаю ванну, – объяснил я.

– Это совершенно нормально, – ответил полицейский. – Но если взглянуть на дело с моей колокольни…

Мы поняли друг друга. Я предложил ему стакан чая со льдом и ломтиком лимона. Он пришел поговорить с матерью, но, раз уж она куда-то запропастилась, согласился сообщить новость мне: полиция напала на след воров. Небольшой склад, полный самых разных вещей, наверняка краденых. Раскрывать подробности он не имеет права. Не помню ли я марки и модели нашей фритюрницы, тостера и двух телевизоров?

– А бензопилы там не нашлось? – поинтересовался я.

Он не знал. Вещей было много, и составить опись еще не успели. В разговоре он несколько раз повторил, что обычно не вторгается в чужие дома. Его явно мучила совесть, и я угостил его еще одним стаканом чая и попросил рассказать о работе.

– С тех пор как сюда хлынули туристы и сезонные работники, город уже не тот, что раньше, – вздохнул он. – Где состоятельные отдыхающие, там и дешевая рабочая сила. И наоборот.

Фуражку он снял и положил на стол. Вихры поникли и теперь закрывали уши.

– Поначалу проблемы возникали только в центре, – рассказывал он, крутя в руках стакан, – а теперь расползлись по всему городу. Когда в одном месте взять уже нечего, они делают вылазки в соседние районы. Даже в деревушках, где жителей не больше сотни, а остальные дома сдаются туристам, они по ночам просто взламывают двери. Знают, что внутри пусто: когда дом занят, у входа стоит машина. Ну и выносят все подчистую. Сначала отвозят на склад, а потом вывозят из страны. Весь Аравийский полуостров готовит в наших кастрюлях. И хоть бы раз кто что увидел или услышал! В округе-то никого не осталось. Вот тут у вас, по эту сторону холма, – он широко повел рукой, – сколько человек живет?

Солнечный свет четкими полосами падал на плиты пола. Я быстренько подсчитал.

– Пятеро.

И сам впечатлился.

– Пятеро! – театрально повторил он.

Я встрепенулся. Мне послышалось, будто по чердаку кто-то ходит. Загудел холодильник, на стол приземлилась синеватая муха. Внезапно, как при вспышке молнии, я вспомнил и понял позавчерашний сон.

– Пятеро, – сказал я снова и прихлопнул муху. – Четыре женщины и я.

Записки мать не оставила, и ее велосипед все еще стоял у кузни, так что далеко она уйти не могла. Я обошел дом. Из-за деревьев поднимался столб дыма. Я двинулся в ту сторону. От запаха гари у меня проснулся аппетит – захотелось вафель на завтрак.

Мать развела костер на валунах в дальнем углу сада. Чтобы добраться до нее, пришлось продраться сквозь кусты ежевики. В огне потрескивали сырые сучья, и мать не слышала моего приближения. Она стояла у огня, оперевшись на кочергу. Волосы ее были собраны резинкой в хвостик, выбивавшиеся пряди она машинально заправляла за уши. Поверх футболки и шорт она набросила дедов пыльник, а для защиты от шипов влезла в резиновые сапоги. В таком виде она напоминала погруженного в свои фантазии ребенка, который замер посреди игры, пытаясь вспомнить, во что играл.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Она вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было слегка опухшее. Щеки блестели от огня.

– Мусор жгу, – на миг задумавшись, ответила она. – В доме слишком много хлама.

– К нам приходил полицейский.

– Полицейский?

– Тебя искал.

– Зачем?

– Чтобы составить список украденного. Они напали на след.

– А, эти пропавшие вещи! Не стоило ради них меня беспокоить.

Она сунула кочергу в огонь, оттуда сразу же взвился столб пепла. От жара и усталости вены у нее на руках пугающе вздулись.

Я вернулся в дом, открыл пачку сахарных вафель и медленно съел все до последней.

Когда через полчаса мать наконец вошла в кухню, с черными разводами на руках и с пропыленными ногами, ничего объяснять она не стала. Сказала только, что собирается в город, и попросила навесить на боковую дверь тяжелый засов, который купила вчера. И уехала, не сказав, когда вернется, и не поинтересовавшись моими планами на день. Она не предложила вместе поужинать или чем-нибудь заняться. Она ушла, как человек, не видящий смысла возвращаться.

Охваченный какой-то смутной яростью, я отправился в город – не по пастушьей тропе, а по дороге, потому что опять нес под мышкой картину и по опыту знал, как трудно спускаться с ней с утеса. На этот раз я твердо намеревался ее продать – мне нужны были деньги для сигнального пистолета. Слабое эхо шагов отскакивало от каменных склонов и парапетов. Перед уходом я запер все двери в доме и обошел его, чтобы проверить, не открыто ли где-нибудь окно. Когда мимо проезжала машина, я пытался рассмотреть лицо водителя. Шагал я довольно быстро. Вода, впитавшаяся в тело в ванне, теперь снова выходила наружу через поры, и футболка на спине намокла, но тут же высохла на солнце.

Как и вчера, я пришел на центральную площадь, по обыкновению заполненную туристами, и сразу же устроился у бокового входа в тот ресторан, рядом с дверью в кухню. Там и сегодня работало человек семь. Шеф-повар, выглядевший бо́льшим французом, чем Наполеон, кажется, узнал меня. Он встал в дверном проеме, посмотрел по сторонам, потом с легким недоумением взглянул на меня и улыбнулся. На часах еще не пробило и двенадцати. За его спиной поблескивали медные кастрюли и ножи. На полу стояли картонные коробки со свежими овощами. Сквозь стены тихо звучало фортепьяно – не мелодия, а скорее гаммы и упражнения, словно пианист готовился к вечернему выступлению.

Не успел я толком распаковать картину, как меня уже окружили японцы и стали наперебой торговаться. Я следил за их препирательствами, как за игрой в пинг-понг, не понимая ни единого слова. Внезапно они умолкли и всем роем переметнулись к следующему продавцу.

– Пожалуй, я все же ее куплю, – прозвучал рядом голос с акцентом.

Это была вчерашняя дама. Она предстала передо мной как постаревшая Мэри Поппинс – с поднятым высоко над головой зонтиком, словно это он держал ее, а не наоборот. Улыбаясь, она помахала у моего лица пачкой денег. Я хотел взять их, но она отвела мою руку и наклонилась к картине, чтобы рассмотреть поближе.

– Она несовершенна, – сказала дама, – но совершенство пошло бы ей только во вред. Думаю, ты на правильном пути. Следующим летом я вернусь и… – Не договорив, она дотронулась пальцем до нижнего угла: – Стокс? Это твоя фамилия?

От неожиданности я растерялся и ничего не ответил. Дама понимающе улыбнулась.

– Псевдоним, – сказала она так, словно всегда это знала.

Она взяла картину в руки, изучила оборотную сторону и поскребла ногтем по холсту. Я отошел, опасаясь, что она начнет интересоваться разбавителем или маслом. Шеф-повар все еще глазел по сторонам в ожидании посетителей, но в такой зной людям хотелось только молочного коктейля и воды со льдом. Я встал поближе к нему, подыскивая тему для разговора, но тут дама окликнула меня.

– Не мог бы ты упаковать картину? И перевязать – чтоб ее можно было взять в самолет как ручную кладь?

Веревки у меня, понятно, не было, но услышавший просьбу повар пошел за ней внутрь.

Пока мы ждали, дама сказала:

– С тобой что-то произошло.

Наверно, у меня был растерянный вид, потому что она успокаивающе положила мне руку на плечо.

– Можешь мне не рассказывать. Я повидала немало картин на своем веку. Это отпечатки души. Художник, который так старается наполнить пейзаж светом, – она указала на белые пятна, – знает, что такое тьма.

Я кивнул, притворяясь, что понимаю. Прежде чем она успела углубиться в тему, из кухни вышел повар с куском веревки и газетами, и я аккуратно запаковал картину. Дама протянула мне деньги, я пересчитал их: чуть меньше того, что я просил, но ладно, спорить не стану.

Подхватив картину деда, дама затерялась в толпе неспешно прогуливающихся туристов. Ее яркий зонтик покачивался над их головами, пока она пересекала площадь.

– Вижу, торговля идет неплохо, – одобрительно сказал повар.

– Да, – кивнул я, пряча выручку.

– Быстрый и хороший заработок. Если у тебя так ладно идут дела, может, и мне стоит взяться за кисть?

– Я работу ищу, – сказал я.

– Работу? Тебе мало того, что она заплатила?

– Ну просто не хочется сидеть без дела.

– В наше время работа нужна всем. Люди готовы пахать за гроши. У меня вся кухня ими забита. В такую жару и свихнуться недолго.

Он поглядел через мое плечо на водоворот людей, бесцельно слоняющихся по площади. Потом опять повернулся ко мне.

– Шел бы ты поскорей в банк, – заботливо посоветовал он. – Не стоит ходить по улицам с карманами, полными денег.

Я согласился с ним (хоть и не понимал, что ему за дело до меня) и нырнул в толпу. Вокруг говорили на разных языках. Я скользил взглядом по товарам на прилавках – серьгам, местным путеводителям, мелкой керамике, песочным картинам, ни на чем не задерживая внимание. Ярость, повыветрившаяся по пути в город, теперь испарилась окончательно. Пока я ждал в тени ресторана, сердце стало биться спокойнее. На душе было легко, хотя бы потому что я избавился от картины, а в заднем кармане брюк лежал бумажник.

Я уселся за столик на террасе кафе и заказал мороженое с манго и ананасом. Сидя в одиночестве, но окруженный людьми, которые беседовали, бездельничали, наслаждались солнцем, не обращая на меня ни малейшего внимания, я ушел в свои мысли. И зря. Я вновь по кругу стал думать о том, что мучило меня утром в ванной: не надо мне было сюда приезжать, мать попросту меня подставила, все вокруг врут и недоговаривают… Я как тот угодивший в ловушку голубь. Здесь никого нет. Здесь нечего делать. Здесь нет ни света, ни воздуха. Я увяз в чем-то непонятном. Этот город словно заспиртован. Туристы приезжают сюда на полдня и уже в следующем пункте маршрута забывают средневековый замок, руины крепостных стен и вкус местных деликатесов.

Жизнь вокруг била ключом, официанты сновали между столиками, стайки голубей взмывали в воздух и снова опускались на тротуар, но единственное, о чем я мог сейчас думать, – это о своих столичных друзьях.