Тридцать шестую больницу в городе шутливо называли «переломкой», поскольку основной контингент пациентов составляли больные с переломами конечностей. Машины скорой помощи свозили сюда бедолаг со всех районов города, особый наплыв клиентов бывал в конце рабочей недели и в праздничные дни, так как именно в такие дни резко возрастало потребление алкогольной продукции населением. В силу специфики своей работы больница никогда не погружалась в сонную тишину: разнообразные травмы имели свойство преследовать горожан ближе к ночи.

Не спала больница и в эту ночь: у приёмного покоя разгружались сразу три скорых, окна операционных были ярко освещены, по коридорам сновали туда-сюда врачи и медсестры, гудели, поднимаясь и спускаясь, лифты, санитары грохотали каталками, сердитые уборщицы без устали наводили чистоту. И только на четвёртом, последнем, этаже было тихо. Здесь лежали тяжёлые пациенты после оперативного лечения черепно-мозговых травм. После пробивки головы, выражаясь по-простому.

У двери четыреста шестой палаты сидел на стуле молодой человек с короткой стрижкой, спортивного вида, в свободном пиджаке, который топорщился в области левой подмышки, как будто туда засунули что-то объёмное. Молодой человек в восемь часов сменил на стуле другого, похожего на него, как брат-близнец. Иногда молодой человек вставал, делал несколько шагов в одну и другую сторону, приседал и снова садился. Коридор хорошо просматривался из конца в конец, и парень каждый раз хмурился и совал руку под пиджак, заметив появление людей. В нескольких шагах от палаты находился стол дежурной медсестры, симпатичной незамужней Любочки, бросавшей на парня выразительные взгляды. Плотно прикрытая дверь в палату не пропускала звуки, пациент мирно спал.

Никто не видел, как с плоской крыши больницы спустилась вниз толстая верёвка и повисла точно напротив окна четыреста шестой палаты. Никто не заметил, как по верёвке ловко спустился человек в тёмной одежде, дотянулся через форточку до шпингалетов, открыл раму, встал на подоконник и спрыгнул внутрь.

Александра Никитовича Куджиева, мастера сто сорок четвертого танкоремонтного завода, разбудил сквозняк. Он лежал голый, укрытый только простынёй, и ворвавшийся через открытое окно свежий воздух прошёл по телу неприятной холодной волной. Мастер открыл глаза, в свете дежурной лампы увидел незнакомого мужчину, длинноволосого, с короткой бородкой. Мужчина был без халата. Александр Никитович хотел спросить, что он тут делает, но незнакомец зажал ему ладонью рот и показал складной нож.

– Лежи тихо, – сказал длинноволосый, – если ответишь на мои вопросы – останешься жив, понял?

Мастер кивнул.

– Где табакерка?

Мужчина убрал ладонь.

– Какая табакерка? – хриплым шёпотом спросил Куджиев. Говорил он с трудом.

– Которую ты рисовал, с портретом императрицы и пушкой?

– Шкатулка?

– Да, шкатулка.

– У меня дома.

– Нет ё там, кто мог взять?

– Не знаю, я без памяти был. Может, скорая?

Незнакомец выругался.

– Кто ещё мог?

– Никто больше.

Мужчина сложил нож, убрал в карман, оглянулся на дверь в палату. Потом быстро выхватил подушку из-под головы мастера и прижал обеими руками к лицу, не давая вздохнуть. Куджиев пытался оторвать подушку, но силы были неравны. Теряя сознание, мастер дотянулся до кнопки вызова у изголовья кровати. На столе медсестры мигнула лампочка, зазвенел звонок. Любочка поспешно встала и побежала в палату. Услышав её крик, молодой человек выхватил из наплечной кобуры пистолет и бросился следом. За открытым окном мелькнула тень. Оперативник выглянул наружу, увидел переваливающийся на крышу силуэт, схватился за верёвку, но неизвестный отцепил её и сбросил вниз. Когда оперативник наконец выбрался на крышу по чердачной лестнице четвёртого этажа, там уже никого не было.