1773 год, Санкт-Петербург

Двухэтажный каменный дом с черепичной крышей в Немецкой слободе на набережной реки Фонтанки был погружён в темноту. Только окна спальни на втором этаже освещались колеблющемся пламенем свечей. Около кровати больного собрались все члены семьи: жена и три сына. Давно уехал доктор, пустивший в очередной раз без особой надежды кровь и порекомендовавший пригласить патера.

– Горячка поразила оба лёгких, – сказал доктор, пряча в карман жилетки серебряный рубль[88], – медицина бессильна.

Патер, свершив обряд последнего помазания, тоже отбыл, милостиво приняв два полтинника. Лицо Густава Ренна было смертельно бледно, нос заострился, губы синюшны. Худые руки со вздувшимися венами безжизненно лежали поверх одеяла. Выворачивающий наизнанку кашель больше не мучил, глаза закрыты, и только частое и хриплое дыхание свидетельствовало о том, что фарфоровый мастер ещё жив. Губы шевельнулись.

– Где Петер? – еле слышно произнес Густав, не открывая глаз.

– Я здесь, отец. – Старший сын наклонился над изголовьем.

– Ближе.

Петер приблизил голову к самым губам умирающего.

– Сундук. – Мастер сделал слабое движение рукой, указывая на стоящий около стены окованный железом сундук с большим висячим замком.

– Вижу, отец. – Петер посмотрел на сундук, к которому строжайше запрещено было даже подходить, и вновь склонился над ложем.

– Ключ на груди возьмёшь.

Ключ, сколько Петер помнил, всегда висел на шнуре на шее отца.

– Да, отец.

– В дне сундука… секретное отделение. Там…

Мастер надолго замолчал, в груди его что-то забулькало, на губах появилась пена.

– Что, отец? Что там? – Петер напряжённо вслушивался. Губы умирающего шевелились, но ничего, кроме хрипа, слышно не было. Петер беспомощно оглянулся на мать и братьев. Вдруг Густав открыл глаза, приподнялся, выплюнул кровавую слюну, заговорил, тяжело роняя слова.

– Табакерка… мастера Виноградова… тайно сохранил… вторая… по заказу императрицы… сыну передашь, – речь становилась тише и невнятней, – цена ей с годами велика…

Верный помощник Виноградова, фарфоровый мастер Густав Ренн не закончил фразу, судорожно вздохнул, тело обмякло, глаза закатились. Вдова упала на колени, прижалась лицом к мёртвой руке, зарыдала.