1949 год, недалеко от финской границы

Хутор стоял на берегу озера, километрах в пяти от деревни. Председатель сельсовета предлагал мамке поближе к людям перебраться, сетовал:

– Негоже тебе, Оксемия, одной с малыми детьми на отшибе жить, по лесам теперича много лихих людей бродит, фрицы и белофинны недобитые попадаются.

Даже дом в деревне предлагал. После войны много исправных домов пустовало.

Но мамка не соглашалась.

– Здесь мой дом, – говорила, – его ещё дед ставил, родители здесь жили, муж отсюда на войну ушёл, здесь я родилась, здесь и помру. А кто сунется – отобьюсь. Ты меня знаешь.

Председатель мамку знал, он был комиссаром партизанского отряда, в котором она воевала. В отряде её уважали, а немцы даже награду за неё назначили. Потому что лучше снайпера, чем мамка, в отряде не было. Винтарь, на прикладе которого тридцать две засечки это значит, тридцать два фрица в свою неметчину не вернулись, не для забавы в сенях на гвозде висит. Если кто недобрый явится – мамка новых засечек наделает. И финкой она тоже лихо умеет, не только рыбу разделывать, показывала как-то Сашке пару приёмчиков.

– Ну хоть о детях подумай, – настаивал председатель, – в школу-то им не ближний свет бегать. Ладно сейчас по утрам ещё светло, а зимой, по темноте, страшно ведь.

– Так они всегда вместе ходят, Сашка за старшего, он у меня уже совсем мужик.

Председатель смотрел на худенького двенадцатилетнего мужичка, вздыхал тяжело, оставлял консервы, хлеб, иногда конфеты и уезжал на своей телеге, запряженной мерином по кличке Снежок из-за белой масти.

Сашка радовался, что мамка отказывалась в деревню переезжать. Там, конечно, школа рядом, и сельмаг есть, и кино в клуб раз в неделю привозят, зато здесь озеро и лодка, а в озере рыба, которую Саньку батя научил ловить. Рыбы много, Санька ещё ни разу без улова не возвращался. Мамке на уху отдавал, и себе парочку обязательно оставлял, на костре запечь. Зимой, когда лёд встанет, тоже без рыбы не останутся. Санька умеет лунки сверлить.

Батя с войны не вернулся, пропал без вести. И это была главная причина, почему мамка переезжать отказывалась. Не верила она, что батя погиб. А ну как вернётся? Придёт в дом, а дом пустой…

И ещё за озером было болото. Многие боятся на болото ходить, говорят, оно топкое. Но это кому как. Санька все болото исходил, поначалу пару раз проваливался, зато быстро понял, как топкое место от надёжного отличить. И теперь ни капельки не боится. А на болоте летом и по осени ягод – видимо-невидимо. В июле морошка, в августе черника, брусника, в сентябре клюква. Особенно сладкая клюква в начале октября, когда первые заморозки ударят.

Вот и сегодня, утром иней на траву лёг. Сашка взял кузовок и отправился на своё козырное место, где ягоды можно горстями брать. Место это не близко, почти у дальнего края болота, и топь там рядом. Зато пустой уж точно не вернёшься, за полчаса кузовок легко заполнить.

Баул лежал на кочке на самом краю топи. Санька видел в деревне у фельдшера такой баул, подумал даже – он, что ли, тут оставил. Но зачем фельдшеру сюда тащиться: от деревни далеко, да и больных на болоте отродясь не было. Здесь и здоровый-то утонуть может, если тропу не знает. Осторожно, чтобы в трясину не угодить, Санька подобрался поближе, длинной веткой подцепил баул за ручки и подтащил к себе. А когда открыл – сразу про ягоды забыл. От того, что в бауле увидел. Во-первых, денег куча. Аккуратные пачки, резинкой перетянутые. И не подмокли почти. Жаль только, что большинство не советские. Зеленые с какими-то дядьками. Но и советские тоже есть. Еще два увесистых сверточка. Санька развернул, а там монеты жёлтые. На одной стороне дядька бородатый, на другой орёл с короной. И написано: десять рублей, тысяча восемьсот восемьдесят девятый год. Царские червонцы, золотые – Санька слышал про такие, но не видел никогда. В отдельном кармашке документы с фотографиями. Документы разные, на иностранных языках, а фотография одна и та же. А на самом дне баула, в холщовом мешочке, завёрнутая в газету красивая шкатулка. Санька, когда газету развернул, залюбовался. А тут ещё на шкатулку солнечный луч упал, и она засверкала, заискрилась, даже дух перехватило. На крышке шкатулки тётка в короне нарисована – по-старому написано, что императрица Елисавета. Если крышку открыть – внутри битва нарисована, конники и пешие в чудны́х мундирах. А на стенке пушка старинная, Санька такую видел, настоящую, когда их с классом в Выборг в музей возили. Санька потом пушку нарисовал, он любил рисовать, его училка школьная хвалила и даже подарила краски акварельные. Около пушки, что в музее, ядра лежали, тоже настоящие. И у этой, на шкатулке, нарисованные лежали, целых три.

Сколько Санька на красоту пялился, вертел по-всякому, крышку открывал-закрывал, и сам не знает. Опомнился, когда уже солнце к земле клониться начало. Шкатулку положил в кузовок, сверху ягоды насыпал. В баул остальное аккуратно сложил и домой побежал. Он уже понял, что тут случилось. Третьего дня на болоте выстрелы были слышны. Мамка сказала, наверное, контрабандисты чего-то не поделили. Граница рядом, тати разные туда-сюда шастают. Вот один с баулом от товарищей убегал – знать, делиться не захотел, – да и провалился в самую топь. Жадность, она не доводит до добра. Сам-то утоп, а баул остался. И ещё Санька решил, что баул со всем богатством он мамке отдаст, а шкатулку себе оставит. Мамке шкатулка зачем, она её сразу продаст. А Санька её Маринке подарит, девчонке из класса. Не сейчас, потом, когда свататься будет. Он уже давно решил, что Маринку замуж возьмёт. Справная девчонка, весёлая, и батя у нее такой же весёлый. Хоть и без ноги с войны вернулся, зато руки на месте. Вся деревня его уважает, зовут, если надо дом подлатать, сараюшку поставить, телегу отремонтировать.

Вернувшись на хутор, Санька баул мамке показал, и пока она с братцем и сестрёнкой ахали да охали, надежно шкатулку заховал. Потом достал альбом свой рисовальный, краски и сел рисовать, пока не забыл, битву на крышке и пушку на стенке. Очень ему эти картинки приглянулись.