1949 год, Ленинград

Найдя свою фамилию в списках зачисленных, Анна облегчённо вздохнула. Экзамены она сдала не лучшим образом, с одной тройкой, и очень волновалась. Будь она мальчиком – могла бы спать спокойно. Мальчишек принимали и со всеми тройками, и даже вытягивали, не ставили неуды на экзаменах. Потому что подавляющее число абитуриентов было женского пола. А стране нужны мужчины – врачи, которые выйдут из института лейтенантами и готовы будут служить военными медиками там, куда пошлют. Девушки тоже получат лейтенантские погоны, в институте есть военная кафедра. Но с девушками сплошные проблемы: или замуж выйдут, или детей рожать начнут. В дальние гарнизоны не пошлёшь.

Всё это объяснила Анне тётка из приёмной комиссии, которая документы принимала. И посоветовала особенно не надеяться. Хоть и аттестат у Анны был хороший. Чуть-чуть до серебряной медали[51] не дотянула. Всё испортила четвёрка по физкультуре. Ну не ладилось у Анны со спортом. А если бы получила медаль – сдавала бы один экзамен вместо трёх.

Тётя Нина умерла в декабре сорок второго. Меньше чем за месяц до окончания блокады. Анна совсем ослабела, еле ходила, но выжила. «Господи, кожа да кости!» – сказала докторша детского санатория, куда Анну определили в эвакуации. За месяц в санатории Анна снова стала на нормальную девочку походить, просто очень худую. А после санатория Анну направили в школу-интернат, окончив которую она и приехала в Ленинград, поступать в медицинский. Устроилась подрабатывать санитаркой в больнице и готовилась к экзаменам.

После зачисления Анне дали место в общежитии. В комнате кроме неё, ещё три девчонки жили. Все такие же, как она, без пап и мам, без жилья. Девчонки Анне понравились, приняли её хорошо, но в душе у Анны поселилась тревога. Комендантша при заселении предупредила, что в общежитии воруют. Предложила все ценные вещи сдать в дежурную комнату. У Анны была только одна ценная вещь – мамина табакерка, чудом уцелевшая в блокаду и во время эвакуации. Но сдавать её в какую-то дежурную комнату, тем более комендантше с вороватыми глазами, она не хотела. Уж лучше сдать в Эрмитаж. Мама говорила, что табакерка старинная и редкая, наверняка в Эрмитаж её возьмут. Пусть люди на эту красоту смотрят, нечего ей в чемодане хорониться.

Мужчина в отделе декоративно-прикладного искусства, к которому Анну направили, когда она пришла сдавать табакерку, выглядел как настоящий профессор, какими девушка профессоров представляла. В светлом, немного помятом костюме с жилеткой, с седыми, аккуратно уложенными волосами, бородкой клинышком и в круглых очках с толстыми линзами, чудом державшихся на самом кончике носа. Он сидел за письменным столом, на котором стояла табличка: «М. А. Александров, старший искусствовед, кандидат культурологии», и что-то писал в толстом журнале, периодически заглядывая в лежащую перед ним книгу. При этом кандидат культурологии имел вид чрезвычайно занятого человека. На Анну он взглянул с явным неудовольствием.

– Ну что вы застыли, барышня, проходите, садитесь, – мужчина показал на стул. – Что у вас?

– Я хочу сдать в музей ценную вещь.

– Ценности несите в ломбард, барышня, – проворчал старший искусствовед, не отрываясь от своих записей. – Мы принимаем вещи, имеющие историческую и культурную ценность.

– Но это старинная табакерка, она принадлежала семье царя.

Мужчина внимательно посмотрел на Анну поверх очков и отодвинул журнал.

– Покажите.

Анна достала из сумки завёрнутую в платок табакерку.

– Вот, пожалуйста.

Мужчина развернул платок и уставился на табакерку так, как будто увидел давно потерянную вещь. Не отрывая взгляда, он пошарил рукой по столу, нащупал большую лупу в позолоченной оправе и начал через неё рассматривать боковую стенку табакерки, там, где была нарисована пушка. Лицо мужчины побагровело, на лбу выступили крупные капли пота, хотя в комнате было прохладно. Закончив осмотр, старший искусствовед выдвинул один из ящиков стола и быстро убрал туда принесенное Анной изделие. У девушки вдруг неприятно защемило в груди, и она поняла, что уже не хочет сдавать табакерку.

– Простите, – начала Анна, протягивая руку, – можно я…

– Откуда эта вещь у вас? – перебил Анну старший искусствовед.

Девушка пересказала историю появления табакерки так, как сама от мамы слышала. Кандидат культурологии кивал, как будто именно это и ожидал услышать, а когда Анна упомянула горничную императрицы, воскликнул:

– Ну конечно, Анна Демидова, я так и думал! Давайте паспорт.

– Чей паспорт? Зачем? – растерялась Анна.

– Ваш, барышня, конечно, ваш, – раздражённо ответил старший искусствовед. – На чьё имя мне расписку писать?

– Какую расписку?

– Я забираю вашу вещь на экспертизу, – не терпящим возражения тоном заявил мужчина. – Вы получите расписку.

Анна достала документ, передала строгому хозяину кабинета. Тот достал бланк с синим штемпелем в верхнем углу, внёс в него паспортные данные девушки, включая место временной регистрации, заполнил другие разделы, поставил печать и расписался.

– Возьмите, барышня. После экспертизы музейный совет примет решение, брать вашу табакерку или нет.

– А когда будет результат экспертизы? – поинтересовалась Анна.

– Месяца через три, не раньше.

– Так долго? – удивилась девушка.

– Что вы хотите, это Эрмитаж, у наших экспертов очень много работы, вам ещё повезёт, если три месяца, люди по полгода ждут.

Анна вздохнула, забрала паспорт и расписку, поднялась.

– Спасибо, – неуверенно произнесла она.

– Пожалуйста, – буркнул старший искусствовед, возвращаясь к своим записям, – и раньше чем через три месяца не приходите.