Будучи единственным ребенком у работающей матери, я подолгу оставалась одна и привыкла придумывать себе занятия. В раннем детстве я с головой ныряла в мир собственных фантазий, и у меня даже была воображаемая неразлучная подружка по имени Глунар. Эта Глунар могла быть кем угодно — подругой, сестрой, дочерью — в зависимости от условий игры. Помню, я очень жалела, что у меня нет сестры-двойняшки, которая бы до конца меня понимала и с которой можно было бы всем делиться. Иногда мне очень хотелось иметь старшего брата, который заменил бы мне отца.

Должно быть, мне было очень одиноко, иначе я бы так не думала. Лет в десять моя подружка как-то сказала, что, по мнению ее матери, я очень одинока и нуждаюсь в друге. Это замечание задело меня за живое и надолго засело в уме.

В отличие от большинства моих сверстников, у меня в детстве не было телевизора. Время от времени я смотрела телепередачи, бывая в гостях у друзей, но практически весь телевизионный «фольклор» тех лет как-то прошел мимо меня. Мама решила не обзаводиться телевизором, не желая, чтобы я часами просиживала, уставившись в ящик, вместо того чтобы проводить время с большей пользой для себя. Не могу сказать, что жалею об этом. Я и по сей день недолюбливаю телевидение, и мне частенько становится не по себе буквально от нескольких минут, проведенных у экрана, когда и тело, и разум впадают в какое-то неприятное отупение.

В детстве я была форменным книжным червем. Я самозабвенно любила книги и вечно читала даже не одну, а несколько сразу. Лучшего места на свете, чем библиотека, для меня не было. Я ходила туда раз или два в неделю, долгими часами рылась в несметных книжных сокровищах и всегда выбирала несколько книг, которые прочитывала залпом. Мама обычно читала мне что-нибудь перед сном, для нас обеих это было любимой традицией. Я очень любила, когда, сама захваченная повествованием, она подолгу засиживалась со мной после урочного часа.

В раннем дегстве моими любимыми книжками были «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс (их несколько), «Заветный сад» и другие классические книги с привкусом волшебства.

Позднее я увлеклась книгами о животных, в числе которых был «Вороной скакун» и все остальные книги Уолтера Фарли, «Черный красавчик» и книги Маргарет Генри, в том числе любимый с детства «Король ветра». Затем я прочла кое-что из классики — «Джен Эйр» и «Грозовой перевал» и, конечно, множество исторических романов. Помню, как ночь напролет просидела над «Бальным платьем». В числе фаворитов была и романтическая история об индейской девушке-полукровке в старой Калифорнии «Рамона». Бралась я и за те книги, которые читала мать. Мне всегда были по душе юмористические истории, особенно «Скидка за дюжину» Франка Бэнкера Джилбрета, «Тетушка Мэйм» Патрика Денниса и «Не ешьте маргариток» Джин Керр, каждую из которых я прочла раз десять.

Я и сама охотно бралась за перо, сочиняя стихи и рассказы, а к восьми-девяти годам уже писала целые книги. Это были объемистые сочинения с большим числом глав, правда, ни одна книга так и не была дописана до конца. Речь в них, как правило, шла о девочке и ее лошади, хотя позднее я переключилась на более романтические сюжеты с персонажами обоего пола. В одной из книг, помню, рассказывалось о юной девушке, которая после кораблекрушения оказалась на необитаемом острове вместе с шестью молодыми парнями! Я очень жалею, что она не сохранилась, потому что фантазии там было хоть отбавляй.

В более поздних моих сочинениях появились магические или мистические нотки, — был, к примеру, рассказ об одном юноше из консервативной семьи, которому на заднем дворе то и дело являлась загадочная темноволосая девушка.

Я решительно хотела стать писательницей, когда вырасту, и даже рисовала себе в мечтах целую библиотечную полку, забитую книгами моего сочинения. Само собой, я собиралась писать только романы и повести. Мне тогда и в голову не приходило, что я когда-нибудь стану писать на метафизические темы.

Как ни странно, но чтение и сочинительство я забросила еще в школе и начисто забыла о намерении стать писателем. Только после того, как многие годы спустя была опубликована «Созидательная визуализация», я вспомнила о своих детских амбициях и осознала, что моя детская визуализация обрела вполне реальную форму.

Как и все дети, я много рисовала. У меня был свой «лошадиный» период, когда я, что называется, набила руку в изображении лошадей, причем лучше всего мне удавалось движение. Всего несколькими штрихами я умела передавать их красоту и стремительность.

Я часто представляла себя почтенной матерью двенадцати ребятишек (явно под впечатлением любимой книги «Скидка за дюжину»). Помню, я даже составила список имен, которыми назову своих будущих детей, и нарисовала план просторного дома с тринадцатью спальнями для всего семейства. Вслед за этим появился план конюшни для всех наших лошадей, которым, само собой, тоже были подобраны соответствующие имена.

Больше всего на свете я любила животных и водила с ними самую нежную дружбу. Первым словом, которое я произнесла, было имя нашего коккер-спаниеля — Мафф — и первый свой шаг я сделала именно к ней. В детстве у меня в доме не переводились птицы, рыбки, черепахи и тому подобная живность. Первым моим мохнатым зверьком была морская свинка Спайс, которую я просто обожала. А когда пару месяцев спустя она привела еще и четверых очаровательных детенышей, моему восторгу не было предела.

Я всегда мечтала иметь собаку, так что, когда мне исполнилось восемь лет, родители преподнесли мне ко дню рождения щенка чистокровной немецкой овчарки по имени Принц Вэлиант. Довольно скоро он вырос в огромного, сильного, энергичного пса. Принц решительно привнес в наш безмятежный, сугубо женский дом мощное мужское начало. Он частенько удирал из дому, не давая житья соседской собачьей мелочи, а когда я шла выгуливать его на поводке, он обычно тащил меня за собой куда хотел. Вильнув своим огромным хвостом, он запросто смахивал все, что лежало на нашем кофейном столике. Я была от него без ума, а он стал для меня тем защитником/приятелем/братом/другом, которого мне так недоставало.

К сожалению, когда мы перебрались в Санта-Крус, в нашем новом доме для него не нашлось двора, и я отдала его знакомой семье на ранчо, где он мог резвиться вдоволь. Там ему наверняка было лучше, но мне от этого легче не было. Чтобы заполнить образовавшуюся пустоту, папа подарил мне крошечную сиамскую кошечку Фа-инь, названную по имени сиамской принцессы из книги «Анна и сиамский король». Фа-инь стала моей закадычной подружкой, и мы с ней прожили душа в душу почти десять лет.

Само собой, я всегда жаждала иметь собственную лошадь. Особенно меня привлекали арабские кони, и я часто воображала себя хозяйкой такого красавца. Я не только постоянно читала, писала о лошадях и рисовала их, но и вела себя как норовистая лошадка. Я никогда не ходила и не бегала, как все дети, а вечно носилась то рысью, то галопом, то вскачь, встряхивая буйной гривой волос и оглашая окрестности криками, похожими на ржание. Останавливаясь, я непременно фыркала и ударяла ногой оземь. Возиться с куклами я не любила, зато у меня был целый табун игрушечных лошадок, которые для меня были как живые — у каждой свое имя и свой нрав. Я ездила верхом при любом удобном случае и каждый год посещала выставку арабских лошадей в КоровьемДворце в Сан-Франциско. Как ни жаль, но собственной лошадью я так никогда и не обзавелась.

С самого юного возраста я отличалась сильным чувством ответственности. Помню, лет с восьми я сама поднималась спозаранок, стелила постель и будила маму, после чего заботливо ухаживала за птичками, тропическими рыбками, морской свинкой и собакой, и только после этого одевалась и шла в школу.

Хоть я и была единственным ребенком и часто переезжала с матерью с места на место, я легко заводила друзей, а в шкоде у меня и вовсе не было недостатка в сверстниках для игр. По какой-то необъяснимой причине в четвертом классе я вдруг стала самой популярной девочкой — другие девчонки чуть не дрались за право держаться со мной за руки, когда мы парами выходили на перемену. Моей главной соперницей была хорошенькая игривая кокетка по имени Николь. Если я с подружками играла на перемене в лошадок, то Николь со своей компанией кувыркались и прыгали, сверкая нижними юбками. Мне они казались несносными дурочками. Нам с Николь нравился один мальчик — юный щеголь по имени Аллан, который ни одной из нас не отдавал предпочтения, умело держа обеих на крючке.

На следующий год Николь уехала, и мое первенство в классе растаяло так же внезапно, как и появилось. Друзей у меня не убавилось, но я перестала быть центром всеобщего внимания. Никто уже не дрался ради того, чтобы держать меня за руку, и я чувствовала себя всеми покинутой и преданной. Я так и не поняла, почему все это произошло, и в душе надолго осталась смутная недосказанность — чем я им так нравилась, да и нравилась ли вообще.