Отец моего отца шестнадцатилетним юнцом приплыл пароходом из Польши в Америку. Это был одаренный человек с трехклассным образованием, паршивая овца в своем семействе, вечно бунтовавший против католической веры, в которой был воспитан. Подобно большинству иммигрантов, он приехал искать счастья в стране великих возможностей, но вся его удача свелась к тому, что он стал горняком на угольной шахте в маленьком городке в штате Пенсильвания. В двадцать один год он влюбился и женился на красивой и рассудительной юной польке всего-навсего четырнадцати лет от роду. Она был старшей из одиннадцати детей в семье и отчаянно хотела вырваться из дома. Моего отца она родила в пятнадцать лет, а немного позже появились на свет двое его братьев. Дед всегда мечтал дать сыновьям образование, которого сам он так и не получил. И сыновья с лихвой оправдали все его ожидания: мой отец стал доктором технических наук в знаменитом Массачусетсом технологическом институте, да и братья тоже в свое время защитили докторские диссертации. Вскоре после моего рождения дед погиб на шахте.
Что до материнской стороны, то ее предки приплыли из Англии в Америку вторым рейсом парусника «Мейфлауэр»[1]. Они принадлежали к Обществу Друзей (больше известному как Квакеры) и прибыли в Америку в поисках края, где можно свободно исповедовать свою веру. Я — дальний потомок родного брата Бенджамина Франклина; Бен был моим пра-пра-пра-пра-пра-пра-дядюшкой!
Квакеры исповедуют простую жизнь в служении Богу, а также в уважении и служении ближним. Это пацифисты, категорически отказывающиеся участвовать в какой бы то ни было войне. Они не признавали рабства и часто помогали беглым рабам до начала и во время Гражданской войны. У Друзей нет священников, выступающих посредниками между Богом и человеком. Они свято исповедуют ту истину, что Бог живет в каждом живом существе. Воскресным утром община собирается на богослужение, где каждый погружается в безмолвную медитацию, пока дух не подвигнет кого-нибудь обратиться к собратьям. В общении друг с другом Друзья пользуются «простым», как они его называют, языком, — скажем, называя друг друга «thee»[2] вместо «you» — традиционное признание присутствия Бога в человеке, к которому обращаешься. На таком же простом языке говорили и в семье моей матери. Пока была жива бабушка, я всегда автоматически обращалась к ней с «thee», и она, разумеется, ко всем членам семьи тоже обращалась на «thee». Мама очень любит рассказывать историю, которая случилась, когда мне было года три. Я приковыляла из прихожей в комнату бабушки и выпалила нечто вроде: «Grandmother, is thee ready for thy egg?»[3]
Дух квакерства глубоко впитался в мою жизнь и работу, хотя до конца я это осознала лишь многие годы спустя. Бывает, во время семинара в окружении учеников я живо ощущаю присутствие моих предков-квакеров. Я отдаю себе отчет, что продолжаю традицию осознания присутствия Бога в каждом человеке и создаю благоприятные условия для того, чтобы дать божественному духу проявить себя. От материнской родни я унаследовала твердое представление об основных жизненных ценностях, тягу к простому, естественному образу жизни и стремление, даже нравственное призвание, служить человечеству.
Моя бабушка, ее братья и сестры были последним поколением, активно практиковавшим квакерскую религию. Бабушка вышла замуж за иноверца и переехала в небольшой техасский городок, где родились моя мама и ее брат, выросшие уже в типичной обстановке американской южной глубинки. Брак маминых родителей не был счастливым, и, по ее словам, дед с бабушкой, бывало, целыми днями не разговаривали друг с другом, наполняя дом тягостным ощущением невысказанных обид. В разгар Великой депрессии, когда маме было тринадцать лет, ее отец, по-видимому, отчаявшись прокормить семью, просто бросил их и исчез. Бабушка работала и получала кое-какую помощь от родственников, но, как и многие семьи в те времена, они все равно частенько перебивались с хлеба на воду.
Мама был очень умным и агрессивным ребенком, и ее мать, ласковая душа, нередко терялась, не зная, как справиться со строптивой дочерью. Бабушке очень хотелось, чтобы дочка выросла нежной и женственной, но мама никакие вписывалась в этот образ. К тому же у нее была сильно развита интуиция, и, чутко улавливая атмосферу в доме, она реагировала соответственно. В семье ей выпала роль козла отпущения и бунтаря.
Окончив в шестнадцать лет среднюю школу, она поступила в архитектурный колледж и уехала в другой город, с радостью расставшись с родным домом и всеми условностями прежнего социального окружения. Отличаясь авантюрным, рисковым характером, она бесстрашно пустилась в самостоятельное плавание по белу свету.
Моя прапрабабушка была близкой подругой и единомышленницей суффражистки Сьюзен Б. Энтони и продолжательницей семейной линии энергичных, сильных жен-шин, не желавших мириться с традиционной ролью женщины в обществе. Бабушка была исключением из этой семейной линии, но две ее сестры, не говоря уже о моей матери, унаследовали этот энергетический заряд. Мама считала себя достаточно сильной и способной добиться всего, чего захочет. И в самом деле, она стала одной из первых женщин в мире, занимавшихся городским проектированием, с честью прослужила этому делу двадцать пять лет и всегда была на переднем краю жизни.
Мама с отцом встретились в Бостоне во время войны, где он заканчивал работу над докторской диссертацией, а она по военному призыву работала в радарной лаборатории. Отец был блестяще умен и хорош собой, был талантливым пианистом-классиком, увлекался философией и наукой и вообще был ученым до мозга костей. Мама была красива, рассудительна, умна и отличалась сильным характером.
Недавно я просмотрела пару любительских фильмов, отснятых на пикнике в компании друзей в первые годы их знакомства, и не могла сдержать слез — так они были молоды, красивы и счастливы своей любовью. Я рада, что этот образ сохранился в моем сердце, потому что жизнь обошлась с ними не слишком ласково. С самого начала их отношения складывались непросто, и они решили пожениться только после длительных раздумий и колебаний. Они прожили в браке всего четыре года и, в определенном смысле, сошлись, возможно, только ради того, чтобы сотворить меня.
Отец так и не смог вырваться из-под каблука своей властной матери. Маме, которой тоже силы характера было не занимать, это было не по душе, и ее раздражала относительная мягкотелость отца. Он был нерешителен и не умел постоять за себя. Она же, глубоко пережившая боль и ярость из-за ухода отца из семьи и состояние нелюбимого ребенка, выплескивала эти чувства на мужа. Недавно мне довелось услышать историю их отношений из уст каждого из них, и до чего же печально было заглянуть в это кривое зеркало.
Думаю, что для них обоих я была желанным ребенком и надеждой на то, что мое рождение поможет решить семейные неурядицы.
Они были очень заботливыми и любящими родителями. В грудном возрасте я страдала от сильных колик и подолгу заходилась в крике. Должно быть, это требовало большого терпения, особенно от мамы, которая сидела дома, пока папа был на работе. Теперь мне кажется, что это просто мой желудок так реагировал на эмоциональную боль родителей. (У меня до сих пор случаются физические реакции, когда я внезапно оказываюсь в обществе людей, терзаемых затаенными болезненными чувствами.)
Сравнительно недавно отец рассказал мне, что самым трудным решением в его жизни было решение оставить меня и расстаться с мамой. Рассказывая об этом, он плакал, и я плакала вместе с ним.
Ему пришлось разорвать глубокую связь со мной, чтобы обрести свободу и выйти из положения, ставшего невыносимым. И хоть я ничего толком об этом не помню, я твердо убеждена, что разрыв связи с отцом и возникшее затем чувство эмоциональной заброшенности было самым страшным испытанием в моей жизни.