После всех перипетий лагеря обучения, где мне приходилось на себе таскать своих стокилограммовых солагерников, при моем весе шестьдесят килограмм, когда реально хотелось подойти к инструктору и сказать: «Все! Обнулите меня! Я больше не могу!»; после инцидента, когда я решил, что я ниндзя, и полез на второй этаж по дереву, упал на спину во всей амуниции с трехметровой высоты и сильно повредил себе таз и ноги; после рытья окопов, где я сдружился с Лехой Рамси, нас привезли в Зайцево — на самую последнюю перед настоящей войной точку. Ноги и пах по-прежнему болели, и я даже не понимал, как мне воевать дальше и что делать? Нас построили во всей амуниции с полными рюкзаками и повели пешим строем в Опытное. Было немного страшно, но внутри я был убежден, что останусь жив и все смогу преодолеть. «Жизнь должна быть справедлива ко мне. Я не могу после всех этих испытаний и этой зоны, куда я, человек с двумя высшими образованиями, попал непонятно за что, вот так просто взять и умереть непонятно где!» — уверял я сам себя. Эти мысли давали мне ощущения, что меня берегут Ангелы-Хранители и моя чуйка, которая не раз спасала меня прежде.

Под руководством опытного проводника мы выдвинулись на рассвете вперед. Преодолевая мучительные боли в паху, я бежал вместе со всеми, боясь отстать. Как человек науки, умеющий анализировать данные и незначительные детали, я сразу отметил для себя, что логистика передвижения и подноса на передок работает плохо. По дороге постоянно попадались брошенные рюкзаки и цинки с боеприпасами, а навстречу — много бойцов, тащивших раненых и мертвых на руках. Чувство беспокойства и растерянности все больше охватывало меня, и я постепенно стал понимать, что война — это не красочные атаки под знаменем, а грязь, боль и тяжелое испытание выносливости и духа. Злая повседневная работа с множеством случайностей и неизвестных факторов. Эти семь километров по сильно разбитой дороге включили инстинкт самосохранения и обострили восприятие: «Так… Понятно. Тут нужно максимально, еще больше, чем на зоне, быть бдительным и прислушиваться ко всему, что я услышу от тех, кто здесь уже давно, — думал я, отвлекаясь от мыслей о боли. — Память у меня тренированная, слава Богу! Нужно быть максимально в «здесь и сейчас», чтобы не пропустить вспышку». Проводник, казалось, совсем не уставал, поэтому мы не снижали скорости и почти не отдыхали до самого конца пути.

Он завел нас в огромные ангары, где находилась база, и передал нас командиру этой точки Ван Дамму.

— Повезло молодым, — с улыбкой сказал проводник. — Ни одного обстрела, ни одного сброса с птиц. Видимо, есть среди вас счастливчики, — закончил он удивленно, и я, естественно, воспринял это на свой счет.

— Братва, — бодро начал Ван Дамм. — Большинство барахла, что вы притащили с собой, вам не понадобится. Оставляем здесь фуфайки, бушлаты, резиновые сапоги и весь не нужный вам шмурдяк. Потери большие, и все это валяется на позициях.

— А что брать?

— Еду и боеприпасы. Особенно гранаты, воду, патроны. То, без чего вас быстро прибаранят. Вам и так тяжело бегать, а от мобильности будет зависеть ваша жизнь.

В ангарах царил все тот же хаос и неразбериха: крики и стоны трехсотых, вокруг которых колдовали медики, свалка обмундирования, оружия и ящиков с БК. Я совсем не понимал, что происходит и когда нас заберут на позиции. Оставалось просто сидеть и ждать, когда нас позовут. Я находился в гуще народа, но чувствовал себя одиноким и потерянным.

— Долго нам тут ждать, как думаешь? — спросил я Шатиру, пацаненка с моего лагеря.

— Да мы же на этапе. А этап — дело такое… Как начальство решит, — философски заметил он, и я позавидовал его выдержке и терпению, которыми отличались бывалые зеки.

Через три часа пришел потертый боями боец, еще раз проверил нашу поклажу и, выкинув у некоторых лишнее, стал готовить нас к выходу.

— Так как вы идете на передок, мы не можем себе позволить не использовать этот чудесный шанс! Каждый берет с собой по два цинка патронов, — указал он на ящики. — Бежим быстро и слушаем меня. С этой секунды и пока я вас не передам Сапалеру, мое слово — закон! Оно не обсуждается, — коротко и ясно донес он до нас свою позицию. — Вопросов быть не должно. Разбираем цинки.

Он первым подошел, взял два ящика и проследил, чтобы каждый сделал то же самое.

— На выход.

Мы бежали группами по четыре человека еще одной разбитой дорогой, и я снова чувствовал боль и растерянность. Бежать было тяжело. На тело давили броник, каска и разгрузка, по спине колотил автомат, а руки оттягивали ящики. Возле какого-то полуразрушенного строения дорога пошла налево, а провожатый побежал прямо. К общему грузу добавилась пересеченная местность, что забирало остатки сил, которые и так были на исходе. Впереди, метрах в двадцати перед нами, бахнуло, и в небо взметнулась земля с кусками кирпичей. Вокруг неприятно завизжали осколки, и я от испуга и неожиданности споткнулся и выронил один из ящиков. По инерции пробежав еще три метра, я остановился и собрался вернуться за ящиком.

— Куда ты? — заорал проводник. — Не видишь, по нам пристреливается миномет? Хер с этим цинком.

— А?

— Хуй на! За мной! — заорал мне и Шатира, который пользуясь случаем остановился и, тяжело дыша, перевел дух. — До ДК не останавливаемся.

Слева от нас в воздух взлетел еще один смерч от разрыва мины и вывел меня из ступора. Схватив ящик обеими руками, я побежал с удвоенной силой. Адреналин, выброшенный в кровь, превратил меня в спринтера, и у меня открылось второе дыхание. Не успели мы забежать в большое квадратное здание Дома культуры, как сзади разорвались еще две мины.

— Пронесло! — нервно заржал провожатый. — Молитесь своим богам, что отделались легким испугом.

Нас расположили в длинном коридоре и приказали ждать дальнейших распоряжений. Все разбились на свои прикентовки, а я остался один, так как не знал никого, с кем прибыл, кроме Парижана, который быстро освоился и ушел дальше в трехэтажку. Шатира был из моего лагеря, но по зоне я с ним практически не общался, так как он был из другого отряда. От нечего делать, я стал чистить автомат, думая о происходящем: «Вот жил я себе и жил. Ходил в школу, два института закончил, работал на должности хорошей. И если бы кто-то мне сказал, что я попаду в зону, а потом на войну, я бы, конечно, посчитал этого человека сумасшедшим. Но судьбе или Богу было угодно сделать так, чтобы я попал и туда и сюда. Зачем мне это? — недоумевал я. — Как я, очень мирный человек, оказался в этом коридоре, в окружении этих людей, с которыми меня не связывало буквально ничего? Как это понимать? — задавал я себе один вопрос за другим, не находя логического объяснения и ответов. — А понимать тут нечего. Нужно просто принять, как учили стоики, эту данность и постараться адаптироваться к новой для себя ситуации, используя все знания и умения, которые у меня есть. Более того, мне придется научиться тому, чему я никогда не собирался учиться. Ладно… — решил я про себя. — К тюрьме и зоне я же смог как-то адаптироваться, хоть и страдал внутренне там ежедневно. Наверное, так же себя чувствовали люди, которые во времена сталинских репрессий беспричинно и беззаконно попадали в тюрьмы и лагеря. Мне нужно срочно найти какую-то идею, которая и станет ответом на мои вопросы. Мне нужны смысл и цель, — определился я с первоочередной задачей. — Выжить и вернуться домой! Чем не смысл? Ну, и раз я здесь оказался, мне нужно освоить новую профессию — солдат. В любом случае, тут опаснее, но гораздо интереснее, чем в опостылевшем лагере». Мне стало чуть полегче морально, и я даже улыбнулся самому себе.

Через три часа пришел командир точки Сапалер и стал формировать группы, называя позывные. Я попал в группу, которая должна была выдвинуться куда-то вперед на трехэтажку, где был Парижан, для усиления позиции. Без особых приключений мы переместились туда, пробежав по открытке метров сто и затащив туда боеприпасы и запасы еды. Трехэтажка оказалась не сильно укрепленным общежитием с массой комнат.

— Шпили, — представился нам молодой парень. — Вы будете в моей группе. А это Кубат, — указал он на бойца, стоявшего рядом. — Сегодня у нас первое декабря. Поздравляю вас с поступлением в наши группы. Задача у нас простая. Копать и строить. Умеете?

— Да, — просто ответил я вместе со всеми, вспомнив учебный лагерь, где мы неделю копали траншеи и окопы и строили блиндажи по всем правилам военного мастерства.

— Здание наше — далеко не лучшее для обороны, но другого у нас нет, и Гонг сказал превратить его в крепость, — заговорил Кубат. — Поэтому мы здесь окопаемся и будем охранять его, потому что вагнера не отступают.

Настроение командиров мне понравилось. В первую же ночь меня послали на фишку. Ознакомившись со зданием, я предложил забраться на третий этаж для лучшей видимости.

— Смелый? Или просто не понимаешь, что это значит? — спросил меня Шпили.

— Просто логично собирать сведения оттуда, тем более, если есть тепловизор.

— Ну попробуй. Личная инициатива у нас не наказуема, в отличие от других мест, — с улыбкой ответил Шпили. — Лестница вон там.

Третий этаж был частично разрушен, потолочные плиты перекрытия свисали вниз, хватаясь арматурой как корявыми ручками за стенки здания и другие плиты. Я забрался за одну из свисающих плит, откуда открывался вид на открытку перед нами и двухэтажки за ней. В ту ночь я, тщательно скрываясь, наблюдал за домами и иногда замечал передвижение групп противника между ними и движение в окнах. В нескольких десятках метров перед нашей трехэтажкой находилась газораспределительная будка и небольшое здание из кирпича, не больше трех-пяти метров в поперечине. Разглядывая местность в тепловизор, я уловил свечение сразу за будкой. «Собака? — тут же подумал я. — Не может быть, чтобы они так близко к нам подползли». Только я попытался приподнять голову и получше рассмотреть их позицию, как рядом с моей головой раздался щелчок пули, врезавшейся в бетонную плиту. Следом я услышал еще два таких же щелчка.

— Вилладж, ты живой? — закричал снизу Шпили. — Спускайся оттуда, пока не подстрелили!

«Живой я, живой…» — бормотал я про себя, задом выползая к лестнице.

Нащупав ее ногами, я скатился вниз и быстро спустился на первый этаж, на корточках пробравшись под окнами.

— Что там случилось? — стал спрашивать меня Шпили.

— Спалили… Видимо… Но я увидел, что прямо за этой будкой у них сидит наблюдатель, и мы его можем сейчас накрыть! — выпалил я.

Шпили вышел на Сапалера и доложил ему информацию, добытую мной. Через несколько минут вокруг будки положили десяток ВОГов из АГС, и я очень надеялся, что хохла, из-за которого меня чуть не застрелили, убило.

Несколько следующих дней прошли в постоянном копании окопов и укреплении окон. Мы сооружали заслоны и рыли полноценные блиндажи, перекрывая их подручными строительными материалами. Я с детства умел работать руками, дело спорилось. За это время я немного освоился, познакомился с пацанами и уже не чувствовал себя одиноким рейнджером. Больше всех я общался с Парижаном, с которым мы несколько дней укрепляли одну позицию. Командиры — Шпили, Кубат и Сапалер общались с нами на равных и были открытыми и веселыми ребятами, в отличие от наших инструкторов в лагере, ежедневно оравших на нас, обзывавших недоумками, дебилами и еще сотней нецензурных выражений, из которых состоял их основной лексикон.

Через несколько дней мы сидели, пили кофе с пацанами и командирами и слушали их рассказ, как они брали Дом культуры, медицинский центр и эту трешку.

— В принципе, ничего сложного не было тут, а вот мы что будем делать дальше, это вопрос, — задумчиво сказал Кубат, куря и отхлебывая кофе из кружки.

— Это, конечно, самоубийство, если мы по этой открытке вперед пойдем, — взглянул на него Шпили. — Перевалят нас как котят.

— Надеюсь, в лоб не пошлют нас штурмовать, — с надеждой ответил Кубат. Помолчав, добавил: — Да и эти совсем необстрелянные еще. Куда с вами, если серьезно говорить, идти?

Мы молча слушали их переговоры. Побывав наверху и понаблюдав за позициями украинцев, я был с ними полностью согласен. Идти в лоб было смертельно опасно.