После распределения по взводам в Клиновом я со своим другом и семейником Линаром, с которым был из одного города и с которым просидел последние шесть лет на строгом, попал в разведвзвод седьмого штурмового отряда. И вместе с нами еще несколько человек, с кем мы были в одной учебке.

— Сколько у вас с собой БК? — спросил нас старшина взвода.

— По четыре магазина и по две гранаты, — показал я ему все, что у нас было.

— Мало!

— А сколько можно?

— Да сколько унесешь, — с каменным лицом ответил он. — Всем довооружиться! Вы же не мясо какое-то, которое без всего на штурм пойдет! — уверенно повысил он голос. — Вы — бойцы самого лучшего ЧВК в мире!

Мы все взяли еще по несколько полных магазинов, засыпали по полцинка патронов рассыпухой в рюкзаки и сверху запихнули туда еще по восемь гранат. Помимо этого, у меня был РПГ и три морковки к нему. Я оглянулся на Линара, который распихивал БК по разгрузке, не зная, куда пристроить последний магазин.

— Вторым номером будешь у меня?

— Да, — тут же кивнул он.

— Вот и отлично!

Все было непонятно, мы ждали и хотели, чтобы этот этап нашей жизни закончился, и мы бы оказались на передке, где надеялись ощутить привычную стабильность. За семь лет в зоне мы вошли в режим мира с понятными и привычными ориентирами. В учебном лагере тоже было все более-менее понятно. А вот в процессе перемещения с одной точки на другую мир становился хрупким и нестабильным. Хотелось быстрее попасть туда, где вновь все будет понятно.

Нас посадили сверху брони на бэхи и повезли дальше. Держаться там было не за что, и на одной из кочек я подпрыгнул и слетел с брони в грязь. Пацаны забарабанили по крыше механику и остановили колонну. Я быстро втиснулся внутрь, и мы покатили дальше. Сидя там, зажатый между дверью и ящиками с БК, я чувствовал себя как космонавт после старта ракеты, которая уносила меня все дальше от прошлой жизни и привычного мне мира. «Прошел всего месяц, а как будто целая вечность!» — подумал я и непроизвольно стал вспоминать, как оказался здесь.

Отсидел я на тот момент почти семь лет. До окончания срока мне оставалось сидеть всего два с половиной месяца, когда среди заключенных стали ходить слухи, что в нашу область прилетел Пригожин и набирает зеков к себе в «Вагнер». Новость была интересна тем, что я мог не просто пойти воевать, а полностью очистить свое имя. По каналам связи, которые существуют в мире зон и тюрем, мы уже знали, что идет набор, и в основном набирают тех, у кого были тяжелые статьи: 105-я, 111-я, 162-я. Ставка была сделана на убийц, грабителей, разбойников, как на людей отчаянных и агрессивных, способных на решительные и смелые поступки.

Записаться я решил еще до того, как к нам приехали. Многие пытались меня отговорить, но свое решение я менять не стал. Как только к нам приехали представители компании, я тут же записался и прошел отбор.

— Сколько тебе еще сидеть? — спросил меня суровый дядя с тяжелым взглядом.

— Два с половиной месяца. В середине декабря освобождаться.

— Может, досидишь и уже как вольный придешь? На других условиях?

— Я лучше отсюда. Если я освобожусь, вы можете меня не увидеть.

— Ясно. Записываю.

Оставалась всего одна проблема — сообщить родным о своем решении. Я не знал, как сообщить об этом маме и решил сначала набрать бабуле, с которой у меня всегда были очень теплые отношения.

— Здарова, бабуль… Я поехал на войну.

— Вот новая напасть! Ты с ума сошел?

— Бабуль, давай мыслить логически? Я сейчас освобожусь и что? У меня такое черное пятно на имени… Куда я пойду? За двадцать тысяч дворником работать? — стал эмоционально приводить я свои аргументы. — Убьют — деньги хотя бы получите.

— Не говори так! Не надо!

— Бабуль, давай смотреть правде в глаза. Убьют — получите деньги. Не убьют — очищусь.

— Ну, думай сам, Сережа, — понимая, что не сможет меня переубедить, стала сдаваться бабуля.

— Бабуль, ты меня отпустишь?

— Я тебя, конечно, отпускаю… — грустно ответила она. — Все равно ведь пойдешь.

— Я не знаю, как маме сказать… Чтобы она меньше переживала.

— Скажи впрямую… Тут, как ни скажи, все равно переживать будет.

Пока мы ждали отправки, я набрался сил и храбрости и набрал матери, втайне надеясь, что она будет занята и не возьмет трубку.

— Алло, сынок? — тут же взяла она трубку.

— Мам… Я решил пойти на войну!

Мать стала причитать, потом уговаривать меня, в конце концов мы с ней сильно поругались. Она не хотела меня слышать, а я не хотел менять свое решение, понимая, что без чистой биографии моя жизнь быстро приведет меня обратно на нары. Через пару дней, когда мы оба остыли, при посредничестве бабули, мы созвонились еще раз.

— Сереж, я поняла и приняла твой выбор. Единственное, что попрошу, — вернись домой живым!

— Мам, я тебе обещаю — я вернусь домой живым и невредимым! — тут же дал я обещание, чтобы успокоить ее. — Все будет хорошо! — как можно увереннее сказал я, хотя мы оба понимали, что это не в моей власти.

Улетало нас из Самарской области чуть больше тысячи ста человек. Погрузили в несколько самолетов ИЛ-76 и высадили в неизвестном месте, где забрали наши вещи и выдали обмундирование и все необходимое для жизни: комплект одежды расцветки «мультикам», берцы, майки, трусы, несколько пар носков и комплект нательного белья, вещмешок, рыльно-мыльные принадлежности с кремом, спальник, перчатки, наколенники, налокотники. Короче, нам выдали все, кроме оружия, бронежилета, каски и разгрузки.

— У вас есть контракт с Родиной! У вас есть контракт с компанией и с вашей совестью, — орал человек, который ходил среди нас, пока мы получали вещи. — И вы будете выполнять его до конца, живыми или мертвыми!

После этого мы прочитали и подписали «Контракт» и, погрузившись в автобусы, поехали дальше…

Как только мы выгрузились вместе со всеми вещами и заскочили внутрь позиции «Пещеры», к нам вышел уверенный в себе боец крепкого телосложения.

— РВ, соберитесь вокруг меня! — негромко приказал он, и вокруг него собралась толпа народа. — Те, кто приехал первый раз, выйти вперед, — продолжил командовать он.

Мы с Линаром и остальные продвинулись вперед и замерли, ожидая дальнейшего развития событий.

— Меня зовут Гаврош. Я командир разведвзвода, — начал он, — а вы попали в самый настоящий ад! — и по мистическому совпадению за стенами пещер стали взрываться снаряды. — Вот! — поднял он палец в тактической перчатке. — Я вам так скажу: кашник ты или ашник, или вэшник… Мне без разницы! Если у тебя есть талант и ты умеешь командовать… Ты можешь это делать — будешь это делать! Если ты сможешь воевать и командовать лучше меня, я уступлю тебе свое место! Мы — единый организм, в котором важно каждое звено! Штурмовик ты или в группе эвакуации, или… Без разницы, кто! Ты — часть взвода! Часть Компании! А значит, ты должен подчиняться ее кодексу! И в первую очередь — своим командирам.

Первые две недели мы бегали в группе подвоза и эвакуации, выполняя роль челноков по маршруту «Пещеры — Начало Иванграда». Все происходило быстро и бегом. Останавливаться было опасно, там, где мы не могли бежать, передвигались быстрым шагом. Мы привыкали к передку, его звукам и опасности, а он давал нам возможность потренироваться и приспособиться к его условиям.

Нас было три группы, непрерывно курсировавших по этому маршруту. Туда мы шли нагруженные всем необходимым для продвижения штурмовых групп, а назад выносили трехсотых и трофеи, захваченные пацанами. Сделав однажды выход, мы забежали в пещеры и сели передохнуть. Через полчаса на точку ввалилась вторая группа, притащив первого раненого, из тех, с кем я приехал.

— Что случилось, пацаны? — спросил их Линар.

— Танк по нам отработал, — стараясь говорить спокойно, ответил Маныч с вылезающими из орбит зрачками, — как в кино про войну, только рядом…

— А что с ним? — старался рассмотреть я трехсотого.

— Да там мясо. Еле замотали его. Хорошо, что нас учили, а так бы умер уже там.

Вид нашего раненого земляка добил последние сомнения, что мы играем в войну. До нас стало доходить, что война — это такое место, где можно в любой момент лишиться конечностей и даже жизни. Я смотрел на его лицо, перекошенное болью, и такая беспомощность была в его глазах, что мне стало одиноко и страшно одновременно. Он боялся умереть или остаться инвалидом. Растерянно смотрел по сторонам, как бы спрашивая нас: «А почему это произошло именно со мной, а не с вами? Не с тобой?.. Или с тобой? А со мной? Со мной же не должно было произойти такого… Это невозможно, чтобы я взял и погиб тут. Я ехал за свободой и наградами. Я ехал убивать врагов и быть победителем!» Глядя на раненого, я чувствовал жалость к нему и страх за свою жизнь. И, как и он, не мог допустить мысли, что я могу быть на его месте. «Кто угодно, но точно не я, потому что я пообещал матери вернуться живым и невредимым», — думал я, наблюдая, как его уносят вглубь пещер, где находились медики.

Через неделю стали просачиваться слухи, что нас хотят послать в лобовую атаку по дороге, от последних домов Иванграда к дамбе, в сторону Бахмута. Из нас собрали штурмовую группу, но в последний момент Гаврош съездил в штаб, и этот план поменяли на более длительный, но менее затратный, с точки зрения расхода человеческих ресурсов…

— Через Опытное заходить будем, так я слышал, — подмигнул нам один из старых РВшников, который воевал еще с августа. — Пацаны из второго взвода по этой дороге сунулись и пиздюлей получили знатных. Там у хохлов целая линия Маннергейма, — рубанул он воздух рукой. — ДОТы бетонированные! Траншеи отрыты в полный профиль! В общем, там только ядерное оружие если… — заржал он.

— А нас, не слышал, тоже заводить будут?

— Всех будут. Скоро оттянемся назад в Зайцево, а оттуда «На Берлин!»

И, действительно, через несколько дней нас оттянули в Зайцево, доукомплектовали и дикими ночными тропами должны были отвести в Опытное. Напоследок нас собрали, и перед нами выступил заместитель командира взвода Гонг.

— Что я вам хочу сказать? — задал он пространный вопрос. — Хочу сказать вам следующее. Вы приехали сюда не для того, чтобы умирать, но, честно говоря, вы пока не солдаты в полном смысле этого слова, — он внимательно посмотрел в глаза каждого из нас, — но война, если включать голову и думать, может из вас их сделать. Поэтому помните то, чему вас учили, слушайте тех, кто уже что-то тут повидал, и получите то, что вам обещали: амнистию, свободу и почет с уважением. Кроме вас самих, помочь вам вряд ли кто-то сможет…

Гонг был искренним и спокойным. Каждый из нас имел за плечами лагеря и тесное общение с сотнями продуманных людей и, в принципе, был психологом, способным отличить нормального человека от гандона. Гонг явно не был двуличным, во всех его словах чувствовалось, что он живет по тем же принципам, что и озвучивает. Там впервые мы услышали, что те кашники, кто давно с ним знакомы, зовут его батей.

Командиром нашей группы назначили Эску и сразу повели нас на ангары, которые были своего рода накопителем. Вслед за нами там появился присланный Гонгом боец кавказской национальности, заросший черной бородой.

— Так, короче, пацаны… Я — Абрек, и мне нужен десяток мужественных бойцов, которые не зассут рискнуть жизнью и готовы проявить себя. Есть среди вас такие? — в лоб спросил он.

Я переглянулся с Линаром и по его взгляду понял, что мы и есть именно те самые бойцы.

— Мы пойдем! — одновременно шагнули мы к Абреку.

— Отлично, — внимательно посмотрел он на нас, — подходите.