Святая земля веками притягивала эксцентричных людей, но в новейшей истории Палестины один из них стоит особняком. Орд Уингейт сделал для создания еврейской военной мощи больше, чем любой другой человек не из ишува, почти в одиночку предопределив будущий феномен воинствующего христианского сионизма. Этот фундаменталист, индивидуалист, арабист и сионист приходился дальним родственником Томасу Лоуренсу (которого считал прохиндеем) и заработал прозвище Лоуренс Иудейский (которое ненавидел)[473].

Судьбу Уингейта предрешило воспитание: в семье на протяжении нескольких поколений культивировались традиции Библии и меча. Его дед, унаследовавший судоходную компанию, ударился в религию после преждевременной смерти жены и посвятил остаток жизни обращению евреев в христианство. Отец Уингейта, полковник, служивший на северо-западной границе Индии, присоединился к Плимутским братьям — строгой консервативной секте и старался нести Евангелие пуштунам, ревностным мусульманам; в 46 лет он женился на женщине из другой семьи Братьев, значительно моложе его.

Орд, их старший сын, рос вместе с шестью братьями и сестрами в большом викторианском доме в рыночном городке южнее Лондона. Одна из сестер описывала отца как «самое несчастное, самое одинокое существо», которое она когда-либо знала. Он часто бил детей, и Орду как старшему доставалось больше всех. Дом никогда не отапливался; зимой они согревались только верхней одеждой и видениями адского пламени («вечный страх мук ада», как вспоминала сестра). По воскресеньям они носили черную одежду, утро отводилось религиозным обрядам, а послеобеденное время — изучению Библии. «Какой-то храм мрачности, — говорил один из братьев, — самая ядовитая и подавляющая религиозная атмосфера, которую только можно вообразить».

В элитной школе Чартерхаус Уингейта практически не замечали. Один человек вспоминал о нем как о «маленьком парне, похожем на крысу», другой — как о «маленьком необщительном неопрятном бездельнике, который сутулился при ходьбе». Но даже если мальчик и обижался на отца (он не оставил никаких воспоминаний на этот счет), набожность главы семьи глубоко запала ему в душу. Пока другие школьники спешили в свободное время на футбол или крикет, Орд всегда был в часовне. Когда одноклассник сказал ему, что родители берут его с собой на воскресный концерт, он пришел в ужас: «Если ты пойдешь, то подвергнешь свою душу опасности пламени ада!» В другой раз кто-то указал на маленького, бледного и в целом непримечательного мальчика, назвав его евреем. «Как необычно! — изумился Уингейт. — Есть люди, которые происходят от рода Давида!»

Он также остался верен военным традициям семьи. Двоюродный брат его отца — генерал Реджинальд Уингейт — в прошлом командовал британскими войсками в Хиджазе и занимал посты генерал-губернатора Судана и верховного комиссара Египта, и Уингейт боготворил своего «кузена Рекса». На протяжении всей жизни Орда регулярно посещали пророческие видения, и в одно из них — о неизбежности второй мировой войны — он поверил. Уингейт поступил в офицерскую школу, получил назначение на артиллерийскую базу близ Стоунхенджа и проводил время, занимаясь охотой, верховой ездой и чтением книг в чудовищных количествах. Вдохновленный кузеном Рексом, он стал изучать арабский язык в лондонской Школе востоковедения и отправился в Судан, где его фамилия уже прославилась.

Особых дел в этом скучном уголке империи не находилось (большую часть времени отнимала борьба с браконьерской охотой на слонов). Уингейт активно занимался арабским языком и получил удостоверение переводчика. Через шесть лет он использовал свой последний оплачиваемый отпуск, чтобы исследовать Великое песчаное море, раскинувшееся между Египтом и Ливией: он искал затерянный оазис, в котором, согласно арабским преданиям, скрываются огромные сокровища и водятся тысячи порхающих птиц. Во время обратного плавания он встретил необычайно красивую девушку шестнадцати лет, почти вдвое моложе его. В 1935 г. в Челси прошла скромная свадебная церемония — под звуки христианских гимнов «Быть пилигримом» на слова Джона Баньяна и «Иерусалим» на слова Блейка[474].

Уингейт никогда не отличался особой успеваемостью, так что службы в академии штаба ему не предложили. Вместо этого осенью 1936 г. его отправили в Палестину в качестве офицера разведки: здесь его арабский язык мог пригодиться для борьбы с зарождающимся восстанием.

Никто бы не удивился, если бы человек с таким хорошим знанием языка и культуры арабов разделял проарабские настроения, свойственные многим палестинским администраторам. Однако в первые месяцы пребывания в стране Уингейта больше поразили достижения сионизма[475].

«Удивительно, что евреи сделали и делают в этой стране», — писал Уингейт матери вскоре после приезда. Он обращался к словам пророка Исайи: «Страна необитаемая действительно начинает расцветать как нарцисс»^{35}[476].

«Я знаю арабский язык и арабов, не предвзят ни в их пользу, ни против них», — писал он кузену Рексу, однако чиновники администрации «все как один настроены антиеврейски и проарабски… Они ненавидят еврея и любят араба, который, хотя и стреляет в них, подлизывается к ним и заботится о том, чтобы польстить их чувству собственной важности»[477].

Уингейт занялся ивритом и сообщил матери, что с запинками говорит на нем со своим еврейским слугой. Его арабский по-прежнему был гораздо лучше, и он закончил письмо матери (хотя она не могла читать по-арабски) фразой барак Аллаху фики — «Да благословит тебя Аллах»[478].

Мир Уингейта целиком сформировала Библия, чьи битвы и чудеса были для него не далекими легендами, а недавними событиями. При этом ранее за пределами ее страниц евреи ему практически не встречались (к редким исключениям принадлежал тот бледный одноклассник). Первый видный сионист, с которым он столкнулся в Палестине, — Давид Ха-Коэн из Гистадрута. Это произошло в наспех устроенном военном штабе в хайфском отеле. Хотя они были совершенно незнакомы, Уингейт с жаром заявил: «Я сионист всем сердцем… Я считаю за честь помочь вам в борьбе и посвящу этому лучшие годы своей жизни». Его глубоко посаженные неулыбчивые голубые глаза пылали огнем.

Оторопевший Ха-Коэн спросил, какие книги на эту тему прочитал его собеседник. «Есть только одна важная книга на эту тему — Библия, и я досконально изучил ее», — ответил Уингейт. Он прочитал весь Коран на арабском языке и не нашел в нем ничего, кроме цветистого пустословия. Как невозможно сравнение с вечной истиной еврейского Писания, так невозможен и выбор между двумя национальными движениями, вдохновленными одним и другим текстом соответственно.

Ха-Коэн записал слова Уингейта по этому поводу:

Я с увлечением изучал Ветхий Завет, вечную Книгу Книг, возвышенное творение еврейского народа, вечный свидетель его жизни в этой стране. Именно благодаря этой Книге вы дожили до сегодняшних дней… Право человечества на дальнейшее существование зависит от того, будет ли оно жить в соответствии с моральными принципами этой Книги. Нужно бороться со всеми, кто поднимет руку на вас и на возрождение вашей земли и нации… Но это ваша борьба, а мне лишь выпала честь помочь вам. Пожалуйста, откройте для меня сердца евреев, живущих в этой стране[479].

Вскоре Уингейт познакомился с Хаимом Вейцманом. Он преисполнился благоговения («принц в Израиле», «больше чем король»), писал ему восторженные письма — «Я выучил около 1000 милим иврит (ивритских слов)!» — и с воодушевлением отмечал, как здорово читать Ветхий Завет в оригинале[480].

Его сохранившиеся записи содержат списки слов на иврите и их английскую транслитерацию — свидетельство, что он занимался самообразованием так же усердно, как ранее арабским языком в Судане.

«Бриют: здоровье».

«Сакана: опасность».

^{Орд Уингейт, из альбома анонимного члена специальных ночных отрядов (Bitmuna Collection)‹‹14››}

После того как комиссия Пиля предложила раздел страны, Уингейт по собственной инициативе направил Вейцману меморандум об армии, которая должна защищать будущее еврейское государство: она будет базироваться в стратегически важном портовом городе Хайфа, а если учесть нехватку мужчин у евреев, то следует привлечь «женщин нации». Он даже дал ей название: Силы обороны еврейского государства, или JSDF[481].

Его начальство быстро пресекло бы подобные инициативы, однако Уингейт сосредоточил свой исключительный аналитический ум на проблеме, причинявшей бесконечные страдания: постоянных диверсиях повстанцев на трубопроводе Иракской нефтяной компании.

Боевики использовали простой и эффективный метод. Почти каждую ночь где-нибудь на трассе трубопровода, проходящего через Галилею, они выкапывали яму глубиной меньше метра, чтобы добраться до трубы. Подложив под нее зажженную тряпку, они отходили на безопасное расстояние и проделывали в трубе несколько пулевых отверстий. Пылающее топливо взмывало в ночное небо.

«Ну вот, снова зажгли менору», — бормотали евреи.

Для Британской империи такие диверсии представляли серьезную проблему: терминал трубопровода в Хайфе обслуживал весь ее средиземноморский флот[482]. В условиях надвигающейся мировой войны власти прислушивались даже к оригинальным идеям от самых неординарных личностей.

В июне 1938 г. Уингейт предложил создать специальное подразделение для операций ночью, когда вооруженные банды наиболее активны, а армия, как правило, спит. Арабские полицейские не годились: они слишком симпатизировали повстанцам, а большинство британских военнослужащих не имели достаточно знаний о местности и населении и не владели языком. Решение Уингейта — тщательно отобранные еврейские полицейские-нотрим, хорошо знакомые с Галилеей[483].

Он писал, что привлечение евреев имеет и другие выгоды. Этих людей можно дешево разместить, кормить и снабжать; кроме того, сохраняется секретность: «В настоящее время еврейская колония — единственное место в Палестине, где можно обсуждать операции с уверенностью, что все останется в полной тайне».

Важный принцип — минимизация шума. Общаться при необходимости позволялось только шепотом; курение запрещалось, поскольку могло спровоцировать кашель (к тому же огонек виден в темноте). «Во всех случаях должна соблюдаться полная тишина… Если есть сомнения, руководствуемся правилом — НЕ СТРЕЛЯТЬ». Каждая группа должна была преодолевать за ночь не менее 24 км. Подразделение получило название «Специальные ночные отряды», или SNS^{36}[484].

Библейским идеалом Уингейта был Гедеон. В Книге Судей говорится, что этот пророк и воин собрал отборную группу бойцов у источника Харод в Изреельской долине, чтобы сразиться с мадианитянами — жестоким «исмаилитским» племенем «сынов Востока». Гедеон разделил своих людей на три отряда; затрубив в шофары, они напали ночью на лагерь врага и рассеяли захватчиков.

Аналогичным образом Уингейт предложил создать отборную группу ночных бойцов и разделить ее на три отряда. Его план получить шофары не увенчался успехом (младшие офицеры были озадачены просьбой о «шоферах»); также ему не разрешили назвать подразделение «Силы Гедеона». Зато позволили разместить штаб у того же древнего источника. Там находился кибуц Эйн-Харод, и сапожники коммуны изготавливали из шин резиновые подошвы для бесшумного перемещения, а слесари оттачивали лезвия штыков до смертельной остроты[485].

Хаим Штурман — мухтар Эйн-Харода (арабское слово мухтар использовали и арабы, и евреи) — произвел на Уингейта впечатление образцового кандидата в такой отряд. Тот прожил в Галилее уже много лет, был в хороших отношениях со своими арабскими соседями, которые называли его шейх аль-машаех — еврейский шейх шейхов. Он снискал их расположение спокойным достоинством и уважением, которое проявлял даже к самым ничтожным из них — без высокомерия, лести и скрытых намерений. С началом восстания и усилением разделения между евреями и арабами он забеспокоился, что утрачивает арабский язык, а по-английски говорит плохо. Уингейта это не волновало. По его словам, «молчание Штурмана лучше, чем разговоры других».

Поначалу Штурман относился к числу скептиков, которые опасались, что методы специальных ночных отрядов могут привести к многолетней вражде с арабами[486]. Однако сомнения развеялись, когда нестандартные методы Уингейта начали приносить неоспоримые результаты.

В одной из первых операций смешанный еврейско-британский отряд заметил приближающихся к нефтепроводу боевиков, позволил им продырявить трубу и начал стрелять при свете разгоревшегося огня; арабы понесли серьезные потери. В другом случае группа из 50 человек, носивших принятую в кибуцах одежду — голубые рубашки и шорты цвета хаки, прошла около 20 км по пересеченной местности и добралась до пограничной бедуинской деревни, которую считали ответственной за нападения на Ханиту. Они застали врасплох вооруженную банду, убили ее главаря и заставили местного мухтара направить поселенцам мирное послание. Генерал Хейнинг, главнокомандующий британскими войсками в Палестине, передал Уингейту, что он «очень впечатлен»[487].

Амбиции воодушевленного Уингейта росли. В июле он нацелился на Дабурию, деревню у подножия горы Фавор, где, по его мнению, ночевали повстанцы. В этой крупнейшей операции SNS участвовали все три отряда: 30 британских солдат и 55 еврейских полицейских.

Три грузовика, ехавшие с выключенными фарами и без остановок, высадили отряды на разных концах деревни. Однако все сразу пошло наперекосяк. Группа, прибывшая с юга, заблудилась в темноте. Восточная группа подошла слишком рано, добралась до амбара на окраине деревни, вступила в перестрелку с боевиками и разбудила всех. С плоских глинобитных крыш полетели пули и гранаты, бойцы отряда ответили тем же. Повстанцы один за другим падали на землю, рухнул и один из помощников командира отряда, который в этом бою метал гранаты. Товарищи завернули его в белые покрывала, оставленные местными жителями, и сами укрылись ими от ночного холода. Уингейт вызвал машину и перенес в нее раненого, а затем собрал оставшихся солдат, чтобы преследовать повстанцев дальше, поднимаясь в гору[488].

Дюжий ольстерец в хвосте колонны нес один из двух пулеметов Льюиса, имевшихся у отряда. Шедшие впереди люди Уингейта, закутанные в покрывала, выглядели силуэтами в развевающихся куфиях, и когда они поднялись на Фавор, пулеметчик открыл огонь. Пули, срикошетив от земли, пять раз поразили Уингейта в руки и ноги. Ранило еще двух британцев и одного еврея; последний получил тяжелое ранение в туловище и вскоре скончался[489].

Уингейт расположился на полу амбара. Командир отряда Рекс Кинг-Кларк писал, что он выглядел «белым как простыня… сидел там, на сене, весь в крови, и спокойно отдавал приказы на английском и иврите». Он отказался от эвакуации и отправился искать отсутствовавших членов отряда. Снова собравшись в Эйн-Хароде, они «позавтракали рядом с мертвым евреем, лежавшим у стола, его ботинок торчал из-под покрывала». Раненый помощник умер через несколько дней.

«Довольно катастрофично», — заключил Кинг-Кларк[490].

Новый пациент военного госпиталя в Сарафанде около Рамлы не походил на других. Спустя несколько дней после сражения Уингейт продиктовал отчет с перечислением достижений отрядов: пять крупных сражений с бандами численностью от 50 до 160 человек. По меньшей мере 60 повстанцев убито, вдвое больше ранено, 23 трупа доставлено в качестве подтверждения («Я не очень верю заявлениям, не подкрепленным такими доказательствами»)[491].

Едва миновало две недели, как Уингейт покинул больницу. Он писал матери, что его ранения оказались неглубокими и что ему повезло избежать заражения: «Должно быть, у меня чистая кровь или что-то в этом роде». Он благодарил ее за молитвы, «которыми, как ты знаешь, я дорожу»[492].

После возвращения Уингейта отряды добивались одного успеха за другим. Генерал Хейнинг восхищался тем, что ночные задания выполняются «великолепно», лидер SNS проявляет предприимчивость и мужество, его еврейские полицейские, превратившиеся в солдат, делают «отличную работу» и подразделение показывает, как много может означать «инициатива и изобретательность всех участников». По его рекомендации Уингейт получил орден «За выдающиеся заслуги» — вторую по значимости армейскую награду[493].

В начале осени Уингейт тщательно спланировал рейд на Хирбет-Лид — деревню недалеко от Афулы в самом сердце Изреельской долины. После полуночи все силы SNS, разделенные на пять частей, взяли деревню в кольцо на расстоянии 800 м. Отряд Уингейта расположился среди бедуинских палаток рядом с деревней, и его бойцы пролежали на спине до рассвета. При первых лучах солнца грузовик кибуца высадил людей в голубых рубашках, которые носили сельскохозяйственные рабочие, — роль приманки исполняли бойцы SNS. Уловка сработала, и повстанцы вышли из укрытий[494].

Затем Кинг-Кларк стал свидетелем необычного зрелища: «Какой-то араб на лошади, с развевающейся сзади куфией резко вылетел галопом и понесся прочь от нас по равнине». Примерно через 200 м его обстрелял пулемет отряда, расположившегося на востоке. «Араб резко поднял лошадь на дыбы, развернулся и галопом поскакал обратно к деревне, исчезнув из нашего поля зрения».

Преследуя его в деревне, бойцы заметили повстанца, пригнувшегося за низкой стеной. Кинг-Кларк повел штыком в сторону одного из евреев. «Я помню, как расширились его глаза, когда он указал на свой прикрепленный штык. Я энергично кивнул, он двинулся, а мы остались наблюдать». Через минуту он вернулся: «штык полностью в крови, глаза распахнулись от шока, вызванного тем, что он только что сделал»[495].

Окруженные повстанцы, будучи в меньшинстве, метались от одного отряда к другому, тщетно пытаясь найти выход. Погибло четырнадцать человек; их тела собрали, как было принято у Уингейта. При осмотре в одном из них опознали Шейха Таху — заместителя командира вооруженной группы, в течение нескольких месяцев досаждавшей еврейским фермам. Он оказался тем самым всадником, которого они видели ранее.

Шейх носил форму палестинской полиции цвета хаки, черные сапоги с серебряными шпорами, имел украденную британскую винтовку и документы, раскрывающие передвижения Юсуфа Абу Дурры — командира, известного своей жестокостью к врагам, не в последнюю очередь к самим арабам. В кармане убитого лежал маленький рукописный Коран в кожаном переплете.

«Боюсь, он ему не особо помог», — заметил Кинг-Кларк, однако добавил, что тот был «доблестным врагом и прекрасным наездником». Командир другого отряда выразился жестче: повстанцы «выглядели великолепно — пристегнутые за спиной винтовки, развевающиеся плащи и скачущие лошади… было чертовски стыдно убивать их»[496].

Эта операция стала безусловным успехом специальных ночных отрядов. На обратном пути Уингейт впервые разрешил им остановиться в Афуле и выпить с утра[497].

Деятельность Уингейта демонстрировала британцам и самим сионистам, что в Палестине есть евреи, способные сражаться, если их обучить и дать им шанс. Он поднял первоначальные нерешительные наступательные операции «Хаганы» с участием «полевых отрядов» на новый уровень, причем с такой компетентностью и профессионализмом, каких она не смогла бы добиться иным путем[498]. «Хагана», которую британцы когда-то просто терпели, теперь обрела легитимность, а ее людей обучала сильнейшая держава мира. Успехи SNS стали несомненной вехой на начавшемся весной 1936 г. пути сионистов к созданию грозной и смертоносной военной силы.

Но на этом Уингейт не остановился. Он организовал первые курсы по обучению еврейского сержантского состава. Военное командование всецело одобрило «курсы „еврейских сержантов“», однако всю сотню кандидатов тщательно отобрала «Хагана». Уингейт не сомневался, что строит ту командную верхушку, которой предстоит руководить евреями в грядущих войнах: против Гитлера, арабов или даже самой британской армии[499].

На второй день курсов Уингейта прервали посреди лекции: ворвавшийся в помещение человек сообщил, что машина руководителей «Хаганы», изучавшая долину Бейт-Шеан в поисках места для следующего объекта системы «стена и башня», наехала на мину. Погибли три человека, в том числе друг Уингейта Хаим Штурман[500].

Уингейт замолчал, а затем приказал своим солдатам сесть в машины. В Бейсане, предполагаемом центре повстанцев, он велел согнать всех, у кого есть оружие, и стрелять в любого, кто попытается бежать. Цви Бреннер вспоминал, как они «начали избивать и топтать всех, кто попадался на пути. Уингейт утратил контроль над собой, он заходил в лавки и крушил все, что там было. Через час мы вернулись».

Бреннер отмечает, что в дальнейшем Уингейт сожалел о такой вспышке гнева; по некоторым свидетельствам, при этом погибли невинные люди. Впоследствии он прочитал своим людям типичную для него длинную лекцию о моральности и эффективности коллективного наказания. Уингейт верил, что коллективное воздаяние служит сдерживающим фактором для деревень, помогающих повстанцам, но при этом рассматривал всю арабскую нацию в Палестине как одну непокорную деревню. Это было «восстание миллиона человек, — писал он, — против нас все арабское население»[501].

С военной точки зрения его достижения говорили сами за себя. За первые три месяца работы отрядов число подрывов трубопроводов сократилось на 50 %, а во второй половине 1938 г. на долю SNS пришлась почти пятая часть всех убитых повстанцев и трофейного оружия. Это просто ошеломительные показатели для легковооруженного подразделения, действовавшего в условиях ограниченного пространства и времени, численность которого никогда не превышала 150 человек[502].

Тем не менее были и явления, которые заслуживают порицания[503]. Бойцы отряда вспоминали, как однажды после диверсии на трубопроводе Уингейт приказал солдатам набить жителям деревни рты землей с нефтью; в другом случае заставил их бежать пять или десять километров. Штабной офицер рассказывал, что он приказал снести около семидесяти домов в деревне, где обстреляли солдат. Один из командиров отряда Уингейта застрелил араба на велосипеде и приказал казнить нескольких жителей деревни, которые не сдали винтовки. Убитый друг Уингейта Штурман возражал против таких карательных мер, считая их в равной степени аморальными и наносящими вред[504].

«Странный». «Одиночка». «Гадкий». «Храбрый». «Эффективный». «Необыкновенный». «Гений». «Безжалостный». Такие слова раз за разом всплывают в свидетельствах тех, кто служил с Уингейтом или знал его[505]. Полдюжины сионистов и несколько армейских подчиненных сошлись на одном описании: «фанатик»[506].

Три командира организованных им отрядов придерживались общего мнения: они не испытывали к этому человеку особой любви, но очень уважали его.

«Он был сумасшедшим во всех смыслах», — сказал один из них. Как-то на борту корабля организовали вечеринку для офицеров, и «он появился, как обычно, грязный, с мешком гранат через плечо».

«Боже милостивый!» — выдохнуло собравшееся начальство. Однако все мигом успокоились, когда человека узнали: «О, вы должны знать — это же Уингейт»[507].

Он грыз луковицы как яблоки и принимал гостей в обнаженном виде, но за этими причудами скрывалась серьезность, которая была смертельной не только в переносном смысле. Бреннер утверждал, что никогда не видел, чтобы Уингейт смеялся. Как и Бен-Гурион — другой бесстрастный, лишенный чувства юмора человек с твердой позицией, — он сосредоточился на реализации еврейского национального проекта в его наиболее полном политическом и военном выражении.

Уингейт ясно выразил эти амбиции в приветственном обращении к курсам еврейских сержантов на решительном, но несовершенном иврите. С характерной прямотой он заявил то, что произносить вслух осмеливались немногие: «Мы закладываем здесь фундамент для армии Сиона»[508].