Летом 1937 г. Льюис Йелланд Эндрюс получил должность окружного комиссара Галилеи — по сути, губернатора[291]. Это назначение было делом рук Коупленда, «маленького интригана-профессора», который в первую очередь отвечал за план раздела, разработанный комиссией Пиля. Раздел Палестины требовал сильной руки, и прежде всего — в Галилее, которой предстояло превратиться из арабского сельскохозяйственного бастиона во внутреннюю часть еврейского государства. По мнению Коупленда, Эндрюс — уверявший его, что умеренные арабы поддержат идею раздела, — единственный чиновник, который будет «одинаково тверд и с арабами, и с евреями»[292].
Уже два десятилетия жизнь Льюиса Эндрюса принадлежала Палестине. Он родился в Австралии, впервые попал в Палестину во время Первой мировой войны, служил под началом Нормана Бентвича в Египетском верблюжьем транспортном корпусе и водил дромадеров из Синая в Сирию, потеряв в этих переходах два пальца в Святой земле[293]. После перемирия он вернулся в Палестину и присоединился к мандатной администрации. Во время бунтов 1921 и 1929 гг. он спасал евреев в Хадере[294].
Эндрюс — жилистый и говорливый — обычно разъезжал на лошади, набросив на голову белую куфию; вероятно, он единственный из представителей мандатной администрации владел обоими местными наречиями. «Без сомнения, он был одним из лучших в Британии знатоков Востока, арабов и их обычаев», — отметил в своем дневнике один из иерусалимских исполнителей на уде, утверждая, что тот говорил по-арабски «очень бегло и в высоком регистре»[295].
Некоторым арабам он казался безнадежным фанатиком. Зуайтир, активист из Наблуса, утверждал, что Эндрюс «известен своей жестокостью и враждебностью к арабам». Сходное мнение выразил Анвар Нуссейбех, судья мирового суда Назарета[296]. За эти годы на Эндрюса организовали два неудачных покушения, и теперь его сопровождал телохранитель — констебль Питер Макьюэн.
Будучи верующим, Эндрюс ежедневно читал Библию и с юности знал географию Палестины лучше, чем географию Австралии или Британии. Вскоре после начала Великого восстания армейские инженеры собрались снести какое-то увенчанное куполом сооружение недалеко от Вифлеема, заподозрив, что оно используется повстанцами. И только вмешательство Эндрюса в последний момент помогло спасти здание — гробницу Рахили.
В другой раз он резко поднялся посреди беседы с основателем нового города Нетания. «Мы, христиане, верим, что Мессия придет и искупит грехи человечества лишь после образования еврейского государства, — заявил он. — Я всю жизнь надеялся оказаться одним из помощников в деле возрождения еврейского народа и счастлив иметь такую привилегию»[297].
Теперь он получил шанс. Галилея должна была стать его епархией в империи, а Назарет — домом. Казалось, что такое назначение накануне его 41-го дня рождения — подарок самого Провидения.
Несколькими месяцами ранее в хайфском порту на берег сошел Уильям Денис Баттерсхилл: его перевели с Кипра, назначив на пост номер два в Палестине. Если его начальник, верховный комиссар Уокоп, предпочитал цилиндры и фраки, то главной отличительной чертой Баттерсхилла были идеально круглые очки.
Вскоре он познакомился с Эндрюсом, который показал ему Галилейское море. Ровесники, они оба исповедовали англиканство, но, в отличие от благожелательного австралийца, Баттерсхилл проявлял религиозность сдержанно, главным образом в еженедельной переписке с матерью, которая жила в Корнуолле.
«Дорогая мама, — начиналось его первое письмо, — я ясно вижу, что мне предстоит чертовски сложное дело… Здесь все очень странно».
«Дорогая мама, — писал он на следующей неделе. — Это место кажется все более и более странным по мере того, как открываются новые вещи. Думаю, что оно абсолютно sui generis{25}»[298].
Баттерсхилл засиживался на работе дольше, нежели на сравнительно тихом Кипре. «„Не дремлет и не спит хранящий Израиля“, — писал он, цитируя Писание. — Псалмопевец был прав!»{26}
Тем не менее он настаивает, что результат того стоит: «Я бы ни за что не отказался от этого»[299].
В августе Уокоп уехал в длительный отпуск в Англию.
«Дорогая мама, — писал Баттерсхилл, — мне придется взять на себя ответственность на пару месяцев. Я ничуть не возражаю, хотя эти обязанности тяжелы… Здесь все сравнительно спокойно, и я надеюсь, что так продолжится и впредь. Но разве в этой необычной стране можно что-то утверждать наверняка?»[300]
День рождения Эндрюса выпал на воскресенье, и констебль Макьюэн отвез его на вечерню в англиканскую церковь Назарета, где Льюис был старостой. Рядом припарковал машину заместитель Эндрюса. Когда они шли к церкви, то заметили трех мужчин в куфиях и одного в тарбуше. Что-то было не так[301].
«Спасайтесь!» — рявкнул Льюис.
Арабы начали стрелять. Они попали в констебля, который, до того как потерял сознание, успел выстрелить в ответ. Эндрюс побежал к церкви и уже достиг ступеней, когда его сразило попадание в сонную артерию. Убийцы всадили в его тело девять пуль. Заместитель лежал на земле, притворившись мертвым. Решив, что все трое убиты, арабы исчезли[302].
Верховный арабский комитет выступил с осуждением из одной фразы, которое без комментариев опубликовали в арабских газетах. Газета «Фаластин» призвала власти проявить сдержанность[303].
Эндрюса и умершего от ран Макьюэна похоронили с воинскими почестями на протестантском кладбище на горе Сион. Проститься с ними пришли все высокопоставленные британцы и евреи; из уважаемых арабов был лишь доктор Халиди. Солдаты дали залп, прозвучала труба, а англиканский епископ прочитал любимый псалом Эндрюса. Бентвич отметил его «мужество, жизнерадостность и находчивость». Гроб задрапировали австралийским и британским флагами, но надпись на надгробии гласила, что он отдал свою жизнь за Палестину. Один из коллег, видевших тело, утверждал, что Эндрюс по-прежнему улыбался[304].
Служебные собаки потеряли след убийц около мусульманского кладбища, но к следующему утру полиция арестовала сто человек. Всех их посадили в османскую тюрьму в Акко[305].
В ходе восстания погибло около двух десятков британских солдат и полицейских, однако никто из них не принадлежал к высокопоставленным правительственным чиновникам. Поскольку Уокоп все еще охотился на тетеревов в Англии, восстанавливать порядок пришлось Баттерсхиллу. На следующий день после убийства он получил телеграмму от министра колоний Ормсби-Гора: Британия не может безмолвно наблюдать, как ликвидируют ее представителей.
Никаких улик, связывающих Мухаммада Амина с убийством, не нашлось. Тем не менее Ормсби-Гор уже пришел к заключению, что именно он главный источник беспорядков в Палестине, основное препятствие на пути к разделу и в целом «злобный негодяй». За шесть месяцев до этого Тайный совет короля предоставил мандатной администрации неограниченные полномочия по подавлению «мятежей, восстаний и беспорядков». На этом основании министр обязал Баттерсхилла избавиться от муфтия[306].
Его и не нужно было уговаривать. В своем дневнике Баттерсхилл писал, что дни после убийства Эндрюса оказались худшими в его жизни — «кошмаром»[307].
1 октября Баттерсхилл отстранил Мухаммада Амина от руководства Высшим исламским советом и исламскими фондами пожертвований и объявил незаконным Верховный арабский комитет.
Появились ордера на арест членов ВАК[308]. Четверым, находившимся за пределами Палестины, запретили возвращаться; пятый, двоюродный брат муфтия Джамаль, бежал в Бейрут. Еще четверых через день посадили на корабль и отправили на Сейшельские острова, в британскую колонию в Индийском океане. Среди них был и доктор Халиди — тот самый человек, который (по уверениям Эндрюса) отличался умеренными взглядами и поддерживал раздел, а также присутствовал на похоронах убитого. Его место занял заместитель мэра Даниэль Остер, ставший первым за два тысячелетия евреем, управляющим священным городом[309].
Разыскиваемый муфтий, в отличие от единомышленников, укрывался в своем доме на Храмовой горе под защитой африканских охранников. Он уже пять месяцев не покидал его; все, что ему оставалось, — глазеть из окна на Западную стену[310].
Через 12 дней Мухаммад Амин, переодевшийся бедуином, еще до рассвета спустился со стены. Добравшись до порта Яффы, он сел в утлую лодку, направлявшуюся на север в Сирию.
Власти французского мандата задержали его у ливанского побережья. Они не особо жаждали видеть муфтия, однако он был политическим беженцем, а другие арабские государства его не принимали. Кроме того, заманчиво выглядела перспектива досадить Британии. Власти согласились, что Амин может остаться под надзором полиции, и он обосновался на вилле в деревне севернее Бейрута. Арабские руководители Палестины оказались в изгнании — и они не вернутся в течение десятилетий[311].
Баттерсхилл приказал Мусе Алами собрать вещи и покинуть страну. Его отправили в длительный отпуск — ждать отставки. В полицейской характеристике отмечалось, что он «интересовался политикой больше, нежели это уместно в связи с его государственной должностью»[312]. Ошарашенные Алами с женой поселились в отеле в Бейруте.
Президент Еврейского университета Иехуда Магнес боролся за его возвращение. «Это один из самых чистых и справедливых людей, которых я когда-либо встречал», — писал он англиканскому епископу Иерусалима. Неужели ничего нельзя сделать, «чтобы сохранить этот тонкий ум и чистый характер на службе стране? Таких, как он, слишком мало»[313].
Британия не выказывала желания идти на компромисс. 14 октября повстанцы устроили засаду на два автобуса в окрестностях Иерусалима. Тогда же дюжина боевиков напала на поезд Хайфа — Яффа, требуя сообщить, есть ли в вагонах евреи (единственный полицейский отбил атаку и спас десятки пассажиров). Позже двух констеблей убили у Прудов Соломона под Вифлеемом, а в одном иерусалимском кафе, популярном у их товарищей, обнаружили бомбы. Мятежники повредили нефтепровод из Ирака и нанесли удар по главному аэропорту в Лидде, где сожгли несколько зданий.
В ответ на это Баттерсхилл ввел 23-часовой комендантский час в городах, расположенных рядом с местами нападений, санкционировал коллективные штрафы и аресты. В деревне недалеко от Рамаллы солдаты задержали одного директора школы прямо посреди урока — по подозрению в организации крушения поезда. Дома нескольких подозреваемых без всяких церемоний снесли.
Сомнений не оставалось: восстание вспыхнуло с новой силой[314].
«Уокоп — милый дружелюбный человечек, — писал министр колоний Невиллу Чемберлену, — он восхитителен, пока все идет хорошо, но едва ли годится во время бури». Наступили «критические и угрожающие времена… Неподходящий момент для полумер». Министры согласились, что время Уокопа на посту верховного комиссара истекло[315].
Командование британскими войсками в Палестине возложили на генерала Арчибальда Уэйвелла, который потерял глаз под Ипром и помогал отвоевать Святую землю у турок. Он начал с рекомендации создать военные суды, отделенные от гражданских, — где нет права на апелляцию. Ношение оружия теперь могло караться смертью[316].
Британия решила, что на этот раз замирит Палестину практически любой ценой. Она не ожидала, что терроризм придет с совершенно другой стороны.