Всего неделю назад Коупленд впервые выдвинул идею о разделе страны. До того как войти в состав комиссии, он практически ничего не знал о Палестине, но, как историк, изучал планы раздела Ирландии и Индии и теперь с уверенностью полагал, что подобная модель может сработать и здесь. Однако комиссии предстояло покинуть страну уже через несколько дней, и если итоговый доклад предполагал упоминание столь смелого предложения, то его было необходимо подкрепить конкретными деталями[227].

На сцене появляется палестинский служащий среднего звена, специалист по ирригации, увлекавшийся статистикой и картами. Большую часть своей карьеры Дуглас Гордон Харрис провел в Индии, однако в течение последнего года потихоньку разрабатывал схему разделения Палестины на кантоны. Он изложил ее в кратких, но подробных показаниях[228].

Харрис пришел к выводу, что и разбиение на кантоны, и еврейско-арабская федерация безнадежны, подобные варианты не способны удовлетворить ни одну из сторон. «Если уж и проводить что-то в виде разделения, то в гораздо более серьезных и радикальных масштабах».

«Позвольте мне продемонстрировать карту, — сказал он. — Мне представляется государство, которое простирается где-то от Мадждаля» — некоторые евреи все еще помнили его древнее название Ашкелон — «до Акко, а затем через… Изреельскую долину до Бейсана», который евреи называли Бейт-Шеан. В такое еврейское государство войдет стратегически важный порт Хайфа (возможно, с особыми правами для Великобритании), однако вся Галилея, где в основном проживают арабы, и практически не заселенная южная пустыня отойдут арабскому государству. На его карте два государства разделяла зеленая линия.

«Разумеется, при любом соглашении такого рода Иерусалим, Вифлеем и их окрестности не должны входить» ни в одно государственное образование; они остаются подмандатными территориями вместе с коридором, ведущим к морю через Яффу[229].

В еврейском государстве окажется примерно 120 000 арабов, а в арабском — небольшое количество евреев. Это препятствие преодолеваемо переселением: арабов можно отправить южнее Мадждаля или севернее Бейсана, — но если ни одна из групп не захочет переселяться, то подобный отказ сам по себе несет выгоды. «Если евреи попытаются притеснять арабов в еврейском государстве, то с другой стороны последуют ответные меры, и сам факт возможности подобных мер, вероятно, удержит их от неоправданного притеснения».

Пиль отметил «колоссальный контраст» между двумя будущими государствами, которым, по его мнению, предстоит функционировать «на совершенно разных уровнях управления и администрирования». Харрис согласился и высказал идею, что еврейское государство должно производить существенные ежегодные выплаты своему арабскому соседу. Кроме того, он ожидает, что евреи наладят связи с различными соседними арабскими государствами, «которые будут остро нуждаться в их предприимчивости и деньгах».

Последним обсуждался вопрос о вооружении. Коупленд поинтересовался, будут ли евреи в окончательном варианте плана самостоятельной силой, «способной комплектовать войска по своему усмотрению».

— Да, — ответил Харрис.

— Еврейская армия? — нажимал Коупленд.

— Да, я думаю так, — сказал Харрис, добавив, что он прогнозирует не «массовые атаки» на будущее еврейское государство, а, скорее, мелкие набеги от случая к случаю[230].

Всего на пяти страницах малоизвестный инженер-ирригатор колониальной службы изложил план территориального деления, который комиссия, направляемая усердным Коуплендом, могла бы принять как свой собственный[231].

Это заседание стало одним из более пятидесяти, проводившихся в тайне — настолько строгой, что не раскрывался даже список свидетелей. Стенограммы слушаний велись исключительно для нужд членов комиссии, и, если бы секретарь комиссии не осознавал историческую значимость этих документов, их вполне могли утерять или уничтожить. Передавая их на хранение в Вестминстер, он указал, что несколько копий необходимо сохранить, поскольку они фиксируют «важную главу в истории Палестины и еврейского народа и, несомненно, представляют значительную ценность для историков отдаленного будущего». (Лондон без шумихи рассекретил их восемь десятилетий спустя, в 2017 г.)[232]

После секретных показаний Харриса (и перерыва на чай) настала очередь Льюиса Эндрюса, который был его заместителем во время разработки схем разбиения территории. Теперь он служил связным звеном между комиссией и арабами и выступал в качестве неофициального представителя арабов. Коупленд, который, как обычно, председательствовал на заседании, спросил, считает ли Эндрюс, что арабы поддержат такой раздел.

«Умеренные поддержат, — ответил Эндрюс. — На самом деле мы обсуждали это с несколькими арабами. Я говорил даже с мэром Иерусалима».

Эндрюс имел в виду доктора Хусейна Халиди, уважаемого врача. Он сказал, что мэр Халиди считает евреев «раковой опухолью в организме, и единственный способ вылечить организм — вырезать раковую опухоль», то есть ограничить иммигрантов теми территориями, которыми они уже владеют на побережье и в Изреельской долине.

Эндрюс настаивал, что «большое количество» арабов готовы поддержать такой план, но они опасаются за свою жизнь, так же, как и сам Халиди слишком напуган, чтобы публично огласить свое предложение[233].

Чрезвычайно краткие показания Эндрюса (занимавшие менее страницы) дали Коупленду именно то, что он хотел. Нашелся британский администратор, хорошо разбирающийся в местных делах, который подтвердил его веру (или по крайней мере надежду), что критическая масса умеренных арабов согласится с разделением Палестины на два государства[234].

На последующем секретном совещании с Уокопом Коупленд сообщил, что в частном порядке беседовал с высокопоставленным деятелем арабского правительства и членом Арабского колледжа в Иерусалиме и оба назвали раздел возможным решением[235]. Коупленд даже заявил: «Этот раздел предлагают не евреи. У него арабский источник»[236].

Именно эти слова прозвучали на заключительном заседании в Палестине. Вскоре члены комиссии покинули страну.

В Каире они встретились, чтобы обменяться впечатлениями. Пиль указал, что после создания мандата цель национального очага претерпела изменения: ему предстоит стать не культурным центром, а убежищем для миллионов. Его заместитель Рамболд согласился: американские ограничения на иммиграцию и восхождение Гитлера изменили ситуацию, а требования арабов о создании представительного правительства «действительно очень серьезны». Все присутствовавшие члены комиссии согласились с тем, что чаяния двух народов Святой земли несовместимы и для их удовлетворения требуется предоставить обоим большую автономию.

Среди всех членов комиссии особую склонность к смелым и быстрым шагам проявлял профессор Коупленд. Когда Пиль выразил опасения по поводу трудностей, с которыми комиссия столкнется из-за мирового общественного мнения, он возразил: мы лучше знаем ситуацию, чем кто-либо на родине, так зачем же оставлять эти важные решения другим? Когда Хэммонд заметил, что они получили мало данных о специфике разделения, Коупленд ответил, что «не придает большого значения показаниям, если сам он удовлетворен и его позицию подтверждает мнение мистера Харриса и мистера Эндрюса». Рамболд в частном порядке пренебрежительно отозвался о нем как о «маленьком интригане-профессоре», вынашивающем дерзкие планы, в которых его коллеги принимают мало участия.

И все же ради единогласия члены комиссии договорились, что доклад должен выражать общее мнение, прямо указывать на серьезность проблемы и на невозможность ее решения в рамках существующего мандата. В результате они вынуждены рекомендовать самое кардинальное из представленных предложений.

Они назвали его «чистым разрезом»[237].

Вернувшись в Англию, члены комиссии вызвали последних свидетелей.

Одним из них был Жаботинский, лидер сионистов-ревизионистов, которому англичане запретили въезд в Палестину семь лет назад. Он вторил Вейцману: «Источник бедственного положения евреев в том, что они везде находятся в меньшинстве и нигде не в большинстве». Он также предупреждал о надвигающейся катастрофе: «Мы должны спасти миллионы, многие миллионы».

Однако он предлагал другой рецепт: суверенное еврейское государство в максимальных границах.

«Явление, именуемое сионизмом, может включать в себя всевозможные мечты: об „образцовой общине“, культуре иврита, возможно, даже втором издании Библии, — говорил он, — но все это стремление к чудесным игрушкам из бархата и серебра — ничто по сравнению с тем ощутимым импульсом необоримой беды и нужды, который движет нами».

Его отношение к арабскому национализму разительно отличалось от вейцмановского, будучи одновременно более сочувственным и менее компромиссным.

«Я испытываю глубочайшие чувства к арабскому народу», — сказал он, заметив, что суды редко рассматривают дела, где правда однозначно на той или другой стороне. Жаботинский понимал, что любой народ предпочитает быть большинством, а не меньшинством. Он прямо изложил это:

Палестина по обе стороны Иордана должна стать домом для арабов, их потомков и многих миллионов евреев. Я не отрицаю, что в ходе этого процесса палестинские арабы обязательно станут меньшинством… Но я отрицаю, что это какое-то ущемление. Это не ущемление для любого народа, любой нации, которая обладает многими национальными государствами уже сейчас и построит еще больше национальных государств в будущем. Просто одной части, одной ветви этого народа, причем не очень большой, придется жить в чужом государстве.

«Говорите арабам правду, — заявил он, — и тогда вы увидите, что араб рассудителен, араб умен, араб справедлив». Но когда Жаботинского спросили, должно ли правительство консультироваться с арабами по поводу будущего Палестины, он отрезал: «Нет».

— Нет?

— Нет.

Он заявил, что декларация Бальфура предназначалась евреям, а мандат был установлен без учета мнения арабов. Если Британия больше не желает реализовывать мандат, то должна передать его другой державе, но ей не следует делать вид, что она выполняет свои обязательства.

«Нет, этого делать нельзя, — сказал он. — Это не крикет»[238].

В Наблусе активист «Истикляль» Акрам Зуайтир написал, что каждый араб должен прочитать высказывания Жаботинского. «Вот истинный сионизм из уст одного из его лидеров. Слушайте, слушайте Жаботинского!»[239]

Среди последних свидетелей выступал и Уинстон Черчилль.

Будучи ярым защитником сионизма в парламенте, Черчилль заслужил репутацию своеобразного семитофила. Десятилетиями ранее он писал: «Некоторым нравятся евреи, а некоторым нет, но ни один думающий человек не сомневается, что это — один из самых заметных и выдающихся народов, появлявшихся на свете»^{22}.

Мы обязаны евреям христианскими откровениями, системой этики, которая, даже если ее полностью отделить от сверхъестественного, останется наиболее ценным достижением человечества, плодом объединения всех учений и накопленной им мудрости. На этой системе и через эту веру на обломках Римской империи построена вся существующая ныне цивилизация[240].

Сионизм Черчилля в равной степени базировался на десятилетиях презрения к исламу. Когда ему было за двадцать, он впервые отправился на мусульманские территории и поучаствовал в подавлении восстания в Судане. «В мире не существует более мощной силы, замедляющей развитие», — отмечал он после этой поездки.

Как ужасны проклятия, которыми магометане осыпают порой своих же единоверцев! Кроме фанатичного неистовства, опасного в человеке, как водобоязнь у собак, в них присутствует и ужасная фаталистическая апатия. Эффект этого очевиден во многих странах. Непредсказуемое поведение, неважная система сельского хозяйства, пассивные методы ведения торговли, отсутствие должного уважения к собственности существуют везде, где живут или правят последователи Пророка.

Он допускал, что мусульмане могут проявлять замечательные качества, однако «тот факт, что согласно магометанскому закону каждая женщина должна принадлежать какому-нибудь мужчине в виде его абсолютной собственности в качестве дочери, жены или наложницы, откладывает окончательное избавление человечества от рабства до тех пор, пока исламская вера не перестанет обладать столь великой властью над людьми»[241].

В середине марта 1937 г. Черчилль встретился с членами комиссии для секретных показаний. Он проявил характерную для себя воинственность.

Я настаиваю на том, чтобы Великобритания в полной мере выполняла свои обязательства перед евреями, и придаю этому колоссальное значение, потому что благодаря этому мы получили большие преимущества во время Первой мировой войны. Великобритания взяла на себя обязательство содействовать образованию еврейского национального очага в Палестине не из одного лишь альтруизма: это было делом большой важности для нашей страны с точки зрения ее военных усилий в Первой мировой войне. Это стало мощным фактором в общественном мнении Америки, которая стала нашим союзником в войне, что позволило нам в конечном счете выиграть ее. Поэтому я считаю, что мы должны выполнить взятые на себя обязательства и насколько возможно содействовать созданию национального еврейского очага в Палестине.

Черчилль отметил, что удержание евреев в статусе меньшинства будет противоречить декларации Бальфура. «Когда-нибудь, в отдаленном будущем, здесь возникнет большое еврейское государство с численностью населения в миллионы человек, которое намного превзойдет нынешнее население этой страны»[242], и препятствовать этому было бы неправильно.

В любом случае, сказал он, евреи — это истинные коренные жители Палестины, территории, на которой во времена Христа проживало больше людей, чем когда-либо после того, как нахлынувшие «огромные отряды исламских завоевателей… разбили и уничтожили все вокруг».

Рамболд спросил, не арабы ли некогда построили процветающую цивилизацию в Испании.

«Я рад, что их оттуда вышвырнули, — огрызнулся Черчилль. — Они „плохо себя проявили“. Палестина же по сути — это „вопрос, какую цивилизацию вы предпочитаете“».

Он не считал евреев безупречными. Они не сумели умиротворить арабов — он ожидал, что здесь они окажутся умнее, — и им следовало бы отказаться от своей «неразумной» трудовой политики использования исключительно еврейского труда. И все же развитие Палестины выгодно всему миру, и только сионисты могут это сделать.

Черчилль неубедительно клялся в «большом уважении» к арабам, однако уверял: «Там, куда идет араб, часто оказывается пустыня… В чем заключается грубая несправедливость, если люди приходят и создают в пустыне пальмовые и апельсиновые рощи? В чем несправедливость, если создается все больше рабочих мест и богатства для каждого? В этом нет несправедливости. Несправедливо, если живущие в этой стране оставляют ее пустыней в течение целых тысячелетий».

Главный вопрос заключается в количестве евреев и в скорости их появления; если поток окажется слишком большим, его можно сократить, но «нельзя поддаваться бешеным бунтам; нужно подавлять их». Великобритания не должна отвлекаться от своей основной цели: поселить в Палестине как можно больше евреев, не разрушая экономической жизни страны. Если она не может этого сделать, ей следует отказаться от мандата.

В заключение Черчилль сослался на древнегреческую басню. В ней рассказывается о собаке, которая спит в яслях (кормушке для скота) с сеном. Бык хочет подойти к корму, а пес скалит зубы, не давая животному поесть. Неявная аналогия очевидна: арабы плохо используют эту землю, а евреям она нужна для выживания.

Я не считаю, что собака на сене имеет исключительные права на это сено, даже если она лежит перед ним очень длительное время. Я не признаю такого права. Я не признаю, например, что какая-то великая несправедливость была совершена по отношению к американским индейцам или к аборигенам в Австралии. Я не признаю, что этим людям был причинен ущерб в результате того, что более сильная раса, более высокоразвитая раса или, во всяком случае, более умудренная раса, если можно так выразиться, пришла и заняла их место.

Четыре дня спустя Черчилль написал членам комиссии и потребовал гарантий, что его слова не появятся в окончательном докладе. «Вы заверили меня, что наш разговор был конфиденциальным и частным… в нем содержались некоторые высказывания о национальностях, и эти слова не предназначены для появления в итоговом документе»[243].