Уильям Роберт Уэлсли Пиль, 1-й граф Пиль, выглядел истинным аристократом. Высокий, с подкрученными вверх усами, он предпочитал цилиндр и фрак — даже во время поездок по знойному Востоку. Столь же благородной была и его родословная. Дед основал Консервативную партию, а отец стал первым спикером палаты общин, открывшим палату для нехристиан и даже атеистов. Карьера самого лорда Пиля была не менее блестящей: он занимал несколько постов в кабинете министров, включая пост министра по делам Индии (дважды). В 1936 г. ему исполнилось 69 лет, он страдал от рака, однако сохранял живость ума и энергию.

Летом 1936 г. Пиля назначили председателем Палестинской Королевской комиссии, состоявшей из шести человек. Его заместителем стал сэр Хорас Рамболд, 9-й баронет, — плотный дипломат с моноклем, бывший посол у османов в последние годы их правления и посол в Берлине в первые годы нацистов у власти, один из первых британских дипломатов, осознавших масштаб намерений Гитлера. В делегацию также входили два Морриса — Моррис Картер и Гарольд Моррис, специалисты по земельным и трудовым спорам соответственно, Лори Хэммонд, бывший британский администратор в Индии, и Реджинальд Коупленд — поджарый, склонный к смелым идеям профессор Оксфорда, любитель курить трубку, знаток истории колоний[194].

5 ноября 1936 г. комиссия отправилась в Марсель, где села на судно SS Cathay, направлявшееся в Порт-Саид[195].

В тот же день министр колоний Ормсби-Гор утвердил новую шестимесячную квоту на иммиграцию в Палестину. Он уже много лет симпатизировал сионистскому проекту и в свое время даже помогал писать декларацию Бальфура. Его рвение было настолько заметно, что ходили слухи, будто он уже давно обратился в иудаизм[196].

Новая квота на иммигрантов — 1800 человек — составляла всего лишь пятую часть запрошенного Еврейским агентством числа, но муфтий в Иерусалиме исходил злобой. Он настаивал на полном прекращении иммиграции, если арабы согласятся сотрудничать с Пилем. Когда делегаты отправились в плавание по Средиземному морю, он заявил, что палестинские арабы устроят бойкот[197].

Лидеры арабов убеждали его пересмотреть свою позицию. Эмир Трансиордании Абдалла, старший брат умершего к этому времени Фейсала, жаловался, что муфтий отталкивает тех, кто стремится к настоящему решению. Ибн Сауд счел бойкот глупостью. Это мнение разделяли клан Нашашиби — вечные враги семейства Хусейни, Муса Алами, Юсуф Ханна и даже Фавзи-бей аль-Кавукджи[198].

Тем не менее Мухаммад Амин был доволен. Его многолетние усилия по превращению Палестины в центр внимания арабов и мусульман начали приносить плоды, а внутри страны его лидерство фактически не оспаривалось. Полицейские следователи отмечали, что он создал такое положение, при котором любой араб, осмелившийся выступить перед комиссией Пиля, рисковал быть преданным не только остракизму, но и смерти[199].

Однако времени у Мухаммада Амина оставалось мало. Ормсби-Гор писал министру иностранных дел Энтони Идену, что священнослужитель — «главный негодяй». По его утверждению, для достижения спокойствия лучше всего прибегнуть к «скорейшему изгнанию муфтия, и Сейшельские острова готовы принять его и нескольких друзей». Ормсби-Гор вздыхал о темных днях для Британской империи: Муссолини закрепился в Восточной Африке, нацисты захватили Данциг, а Франко, казалось, приблизился к победе в Испании.

«Какой кровавый мир!»[200]

10 ноября члены комиссии сошли на берег в Египте, а на следующее утро сели в поезд, следовавший по дороге, проложенной британцами в Первую мировую войну, через Синай и Газу в Лидду и, наконец, в Иерусалим[201].

Они разместились в роскошном отеле «Царь Давид», построенном за несколько лет до этого еврейскими финансистами из Каира. Однако слушания предполагалось проводить в соседнем правительственном здании, которое еще год назад было конкурирующим отелем «Палас», принадлежащим арабам.

«Палас» — жемчужина арабского стиля с массивной лестницей в вестибюле и мраморными колоннами — предлагал лучшее проживание в Иерусалиме. В номерах были не только кровати с балдахинами на столбиках, но и, апогей роскоши, прикроватные телефоны. Строительство финансировал Высший исламский совет муфтия, проект представлял редкий пример межобщинного сотрудничества: его строила совместная еврейско-арабская фирма, которая также возвела башню YMCA. Среди архитекторов были зять Вейцмана, а также командир «Хаганы», который устроил в стенах тайники для оружия. Перед приездом комиссии электрика отеля попросили установить микрофоны в люстре над свидетельской трибуной[202].

Хадж Амин, не отступавший от идеи бойкота, отправил лордам короткое письмо, приветствуя их на «этой священной арабской земле». Он сожалел, что не может проявить традиционное арабское гостеприимство, но у него нет выбора, если учесть невыполненные обещания Британии и ее попытки «иудаизировать… эту чисто арабскую страну». Он снова потребовал полного прекращения еврейской иммиграции, «фатальной и наносящей ущерб» арабским интересам. Только в этом случае он предстанет перед ними[203].

12 ноября Уокоп и члены комиссии официально открыли процесс торжественной церемонией[204].

Главным свидетелем выступал Вейцман, глава Всемирной сионистской организации, которому на тот момент перевалило за шестьдесят. Миссию всей своей жизни он видел в том, чтобы рассказать — на безошибочно узнаваемом идише его родной России — британцам о евреях, а евреям — о британцах. В первой цели он преуспел больше, чем во второй: за три десятилетия сионистской деятельности он стал любимым евреем британского правящего класса, где имел множество друзей.

«Блестящий оратор с непревзойденным даром ясного изложения», — вспоминал один из колониальных администраторов; племянница Бальфура Баффи восхищалась его «большим умом и глубокой природной скромностью»[205].

За два месяца пребывания комиссии Пиля в Палестине он выступал пять раз — больше, чем любой другой свидетель[206].

Вейцман начал с мрачного обзора проблем евреев в Европе: «Шесть миллионов человек живут там, где им не рады; их мир делится на места, где они не могут жить, и места, куда они не могут попасть». В Германии жгут книги евреев и принимают новые законы, ограничивающие их учебу, работу и браки. Польша с крупнейшей еврейской общиной Европы по-прежнему страдает от мировой депрессии и точно так же закрывает евреям доступ к образованию и работе. В большевистской России религия считается вредоносным явлением, а сионизм — преступлением. Америка — крупнейшее мировое убежище — уже более десяти лет держит свои двери практически закрытыми. Перед комиссией стоит поистине сложная задача, и она работает в такое мрачное время, которого еще не случалось в еврейской истории. «Я молюсь, чтобы вам было дано найти выход»[207].

Остальные четыре раза Вейцман выступал неофициально, поэтому те свидетельства отличались большей откровенностью. Для этих закрытых слушаний свидетелям велели не готовить письменных комментариев — исходя из того, что тайные сессии так и останутся тайными.

Вейцман утверждал, что арабы жадничают. В результате Первой мировой войны они получили три крупных королевства — Ирак, Саудовскую Аравию и Трансиорданию, но по-прежнему не желают уступить евреям маленькую Палестину. А их национализм — это «грубая имитация» европейской модели, перенявшая ее оружие и риторику, но лишенная духовного и культурного содержания.

Лорд Пиль согласился, заметив: «Несомненно, арабы — люди, с которыми трудно иметь дело; они не того масштаба, что евреи, не того уровня». Его не удивило, что народ Вейцмана проявлял нетерпеливость по отношению к арабам, но, возможно, движение оказалось слишком быстрым, и «мы должны действовать помедленнее с ними, не так ли?»[208].

Вейцман согласился, что «еврей конфликтен; он никогда не воспринимает „нет“ в качестве ответа. Если его выставляют за дверь, он пытается влезть через окно. Он не может позволить себе принять „нет“ в качестве ответа. В этом его проблема».

«Вы же видите, что у араба струящиеся одеяния и он изящно кланяется, — продолжал он. — У еврея плохие манеры, он не умеет кланяться изящно». Британцев очаровывает почтительная апатия арабов — как он выразился, «живописная неэффективность», — однако не стоит обманываться. «Араб — это тоталитарист».

— Он не любит меньшинство? — выделил профессор Коупленд.

— Не любит. В этом вся его история. Я не виню его. Такова его природа[209].

В разговор вступил Хэммонд, бывший чиновник в Индии: евреям следует взять «продукты высокой цивилизации» и «наложить их на это невежественное, предвзятое арабское население. Это очень, очень трудно сделать». Вейцман согласился: влияние «высшей цивилизации» на низшую всегда порождает трение[210].

По словам Вейцмана, за все годы пребывания в Палестине он так и не смог постичь менталитет арабов. «Я пытался, но всегда ошибался»[211].

«У меня не так много друзей среди арабов», — признался он, неубедительно утверждая при этом, что предыдущий муфтий, сводный брат Амина, был «одним из моих лучших друзей»[212].

Вейцман по-прежнему настаивал, что у евреев нет желания доминировать в Палестине или превращать арабов в пресловутых библейских дровосеков. Его трижды спрашивали, нацеливаются ли сионисты на создание еврейского государства, и каждый раз он отвечал отрицательно. Вместо этого он предлагал систему с равным представительством арабов и евреев — независимо от того, какой народ будет находиться в большинстве, сейчас или позже.

Во время четвертого выступления Вейцмана, за два дня до Рождества, члены комиссии впервые нерешительно предложили разделить страну на еврейский и арабский кантоны под постоянным британским административным управлением; кроме того, выделялись смешанные территории, никому не принадлежащие. Вейцман не дал определенного ответа, отметив лишь недостатки подобного плана: он подразумевает деление страны на две или даже три части, а четверть евреев остаются за пределами еврейского анклава, который в любом случае становится «маленьким гетто». Тем не менее он постарался продемонстрировать качества, ценимые, по его мнению, британцами: благоразумие, восприимчивость, стремление искать компромисс. Он сказал, что уделил бы такому плану должное внимание, если в нем будет предусмотрено продолжение иммиграции[213].

Слушания затянулись на несколько часов, и британская сдержанность, три десятилетия культивируемая Вейцманом в Великобритании, дала трещину. Он повторял: евреям Европы необходима помощь. Шести миллионам нужен дом. Бунты превращают Британскую империю в посмешище — как шутили тем летом арабы, на каждого мятежника, убитого пулей, приходятся двое, умерших от смеха над бестолковостью англичан.

«Истинная причина кроется в нашем существовании, и единственный вопрос, на который вам предстоит дать ответ: имеем ли мы право на существование? Если вы ответите утвердительно, из этого вытекает все остальное, — увещевал он. — Я попытался выразить суть и донести до вас правду. Я сказал все, что должен был сказать. Больше мне нечего добавить. Я не могу умолять еще сильнее. Вот так. Примите это или отвергните. Прошу прощения, милорд, что я так разгорячился».

Лорд Пиль проявил великодушие: «Боюсь, мы устроили вам очень длинный день»[214].

Через неделю Вейцман встретился с комиссией в последний раз. Теперь профессор Коупленд выдвинул «чуть более радикальную» идею. Комиссия рассматривала несколько схем, и эта, которую он предложил лишь «ради дискуссии… заслуживает того, чтобы именоваться не просто разбиением на кантоны; это настоящий раздел». В этой схеме «Палестина делится на две половины: создается независимое еврейское государство, такое же независимое, как Бельгия… остальная часть Палестины вместе с Трансиорданией становится независимым арабским государством, таким же независимым, как Аравия. Такова конечная идея».

Это был первый случай, когда официальное британское лицо упомянуло о решении палестинской проблемы путем создания двух государств.

И снова Вейцман уклонился от ответа. Он опять предупредил о последствиях «разрубания ребенка», о серьезных «административных трудностях» и «высоких стенах», которые для этого потребуются. «Мой народ будет нелегко убедить», — заметил он, но если все стороны согласятся с предложением и замаячит мир, то его народ как минимум рассмотрит такую программу[215].

Эта уклончивость скрывала блеф. В душе Вейцман ликовал[216]. Он обдумывал раздел Палестины несколько лет, начиная с контактов с Муссолини. В лице профессора Коупленда, единственного ученого в составе комиссии, он обрел единомышленника, способного придать этой идее конкретную форму.

«Позвольте мне не давать сейчас определенного ответа, — сказал Вейцман. — Дайте мне подумать»[217].