Сэр Артур Гренфелл Уокоп принадлежал к высшей касте британских колониальных администраторов, которые управляли огромными территориями планеты во второй половине XIX в. и первой половине XX в. Он получил тяжелое ранение во время англо-бурской войны, десять лет прослужил в Индии, командовал пехотным батальоном во Франции и Месопотамии в Первую мировую войну. В конце 1931 г. его назначили верховным комиссаром Палестины.

Уокоп не имел предрассудков против евреев и, похоже, даже относился к ним с симпатией, что необычно для его класса и времени. За его пребывание на посту комиссара сионистское движение добилось значительных успехов[75]. Он воспринял декларацию Бальфура как обязательство, а создание национального очага — как основную задачу мандата. Редактор газеты «Фаластин» Юсуф Ханна жаловался репортеру The New York Times Джозефу Леви, еврею-антисионисту, который родился в Америке, вырос в Иерусалиме и получил образование в Бейруте, что Уокоп «больше сионист, чем сами сионисты»[76].

Однако Уокоп серьезно относился также к «двойному обязательству» мандата. Вскоре после приезда в Иерусалим он пришел к выводу, что среди его советников должен быть араб — умный, рассудительный, с независимым мышлением. Он нашел такого в лице Мусы Алами, которого в первый день 1933 г. назначил личным секретарем по арабским вопросам[77]. Алами, некогда трудившийся под началом Бентвича, во второй раз оказался в подчинении человека, приверженного идее еврейского национального очага.

Богатый холостяк, Уокоп не нуждался в жалованье; Алами полагал, что его начальник, скорее всего, тратит гораздо больше, чем ему платят. Этот аристократ и гуманист страстно увлекался музыкой, театром и книгами — не в последнюю очередь Библией. Алами вряд ли сумел бы найти хоть один документ о Палестине, неизвестный Уокопу[78]. Похоже, тот рассматривал эту должность, последнюю в своей карьере, как интеллектуальный, антропологический и даже духовный проект.

Верховный комиссар восхищался кибуцами, но стремился улучшить жизнь арабских крестьян — феллахов. Иногда его сотрудники оказывались в неловком положении, когда он останавливал машину в деревнях и расспрашивал крестьян об их взглядах и потребностях. «Его глаза, — вспоминал Алами, — наполнялись слезами, когда он слышал рассказ о горе или несправедливости, и он давал бакшиш [взятку] с полной уверенностью, что, пожертвовав пятьдесят пиастров, обрел сторонника». Советники Уокопа вскоре убедились, что в ответ на их доклады по арабским вопросам, вероятно, прозвучит: «Муса говорит мне другое»[79].

Еврейская иммиграция в Палестину росла, чему способствовали как более развитая экономика ишува, так и появление Уокопа в Иерусалиме, а Гитлера — в Берлине. В 1931 г. в Палестину приехало всего 4000 евреев, в 1932 г. — 10 000, в 1933 г. — больше 30 000, причем минимум 22 000 прибыли нелегально[80].

В октябре 1933 г. арабские нотабли призвали к митингу и забастовке в Иерусалиме, чтобы продемонстрировать «гнев палестинской арабской нации». Первая всеобщая забастовка в истории Палестины продолжалась неделю. Однако на этот раз, в отличие от беспорядков 1920, 1921 или 1929 гг., демонстранты направили гнев не на евреев, а исключительно на британцев[81].

В Яффе протестующие прорвались через полицейские кордоны, размахивая дубинками и швыряя камни. Некоторые побежали к зданию правительства, и полиция открыла огонь. В последующие дни в Наблусе, Хайфе и Акко убили 26 человек, ранили около 200[82]. В числе раненых оказался и дядя муфтия, бывший мэр города Муса Казим Хусейни: полицейские избили его дубинками, и он умер через несколько месяцев — вероятно, от полученных травм. Сионистские лидеры настаивали, что за волнениями стоял Амин, как, на их взгляд, и в 1929 г.

«Это был ужасный день, — вспоминал британский констебль. — Мы и представить не могли, что принесут нам грядущие годы»[83].

Алами обратился с письмом в Лондон. Он предупреждал, что арабская молодежь Палестины вскоре осознает, что сотрудничество с властями ни к чему не приведет: «Если от нынешней политики можно ожидать только медленной смерти, то лучше погибнуть в попытке освободиться от врагов, чем страдать от долгого затяжного умирания»[84].

Его здоровье ухудшалось: сначала грипп, затем тонзиллит и бронхит. «Прикован к постели, к сожалению, не смогу присутствовать сегодня», — телеграфировал он однажды Уокопу из зимнего дома семьи в Иерихоне. На следующий день сообщил: «Все еще болен, пожалуйста, пусть кто-нибудь возьмет апелляционные жалобы». Справки врачей приобретали все более психологический характер: «лихорадка с общим недомоганием» — гласила одна, «гастрит и нервное истощение» — другая[85].

Тем временем Еврейское агентство втайне от Алами инициировало кампанию по его отстранению от работы. В Лондоне сионистские эмиссары представляли его как недостаточно жесткого к террору и чрезмерно влиятельного, «великого визиря», нашептывающего «султану» Уокопу[86]. Союзные депутаты парламента подталкивали правительство уволить его с поста секретаря Уокопа. В конце 1933 г. Алами вернулся в систему правосудия в качестве государственного адвоката. Он потерял доступ к верховному комиссару, но сохранил влияние как первый неангличанин, назначенный на столь высокий пост в системе палестинского правосудия[87].

Давид Бен-Гурион возглавлял Гистадрут — Всеобщую федерацию рабочих Земли Израильской и основную еврейскую политическую силу в Палестине — Партию рабочих Земли Израильской (более известную под ивритской аббревиатурой МАПАЙ). Он был одним из руководителей политического отдела Еврейского агентства — его фактического министерства иностранных дел, а вскоре возглавил и само агентство.

Родился Давид Грин в Польше (на тот момент входившей в состав Российской империи), а на Святую землю приехал в 1906 г. в возрасте двадцати лет. Именно на корабле, шедшем в Палестину, он, как и Муса Алами, впервые столкнулся со своими будущими антагонистами. «Мы встретили несколько человек, и они держались нас на протяжении всего путешествия, — писал он отцу, имея в виду арабов. — Они пели для нас, развлекали нас и старались всячески развеселить. Почти все они добросердечны, и с ними легко подружиться. Можно сказать, что они — словно большие дети».

Высадка в Яффе оказалась менее приятной: «Гавань внезапно наполнилась лодками, и арабы полезли на борт корабля. Крики и толкотня были ужасны». По сложившемуся обычаю арабские носильщики поднимали на руки пассажиров и багаж, опускали их в маленькие лодки, а затем на берегу точно так же переносили на сушу. Арабы в буквальном смысле внесли Бен-Гуриона на Землю Израильскую, однако ирония этого факта не упоминается в его дневниках. Пыльная и ленивая Яффа разочаровывала (до основания Тель-Авива оставалось еще три года), и он старался проводить там как можно меньше времени.

Изменив фамилию на еврейский манер (Иосиф бен Гурион — один из вождей иудейского сопротивления Риму), новый иммигрант занялся работой в фермерских поселениях и участвовал в местной сионистской политике. Он провел год в греческих Салониках (страной тогда управляли османы), чтобы изучить османско-турецкий язык. В конце концов, именно османы правили Землей обетованной, и он был убежден, что подобные ему сионисты должны владеть языком власти. Сдав экзамен по языку, поступил на юридический факультет Стамбульского университета, отрастил усы и нацепил феску[88].

Во время учебы Бен-Гурион приехал в Палестину, но попытка заигрывания с турками потерпела неудачу: когда началась Первая мировая война, его выслали из страны вместе с тысячами других подданных Российской империи, ставшей врагом. Во время войны он занимался сионистской деятельностью и сбором средств в Нью-Йорке, где нашел себе невесту, уроженку Минска по имени Полина. Декларация Бальфура побудила его вступить добровольцем в Еврейский легион Великобритании, но, когда вооруженные силы Его Величества завоевывали Палестину, он лежал с дизентерией в каирском госпитале.

Способный к языкам Бен-Гурион свободно говорил на идише, иврите, русском, польском и английском, а также немного знал немецкий и французский. Став старше, он выучил испанский и, ради чтения Платона, древнегреческий. Он хорошо говорил на османско-турецком, в котором использовались арабская графика и лексика. При этом, если не считать нескольких кратковременных попыток в коммуне Галилеи и в Салониках, он никогда не прилагал систематических усилий для изучения арабского языка и так и не овладел его основами.

На протяжении 1920-х гг., когда Бен-Гурион поднимался по карьерной лестнице в рядах лейбористов-сионистов, эпизоды его общения с арабами можно пересчитать по пальцам одной руки. Лишь после беспорядков 1929 г. этот дальновидный во всем остальном деятель начал задумываться о том, что успех сионизма может зависеть не только от поддержки правящей империи, но и от взаимопонимания с другими жителями этой территории. Он пришел к выводу, что сионистскому движению необходимо десятилетие мира, чтобы сформировать еврейское большинство, а для этого требовалось сохранение спокойствия в стране[89].

«Я решил познакомиться с одним арабом, имевшим репутацию националиста и человека, которого нельзя купить ни деньгами, ни должностью, но при этом не бывшего и ненавистником евреев», — писал он позднее. Этот человек был «необычайно умен», рассудителен и заслуживал доверия. «Его звали Муса Алами»[90].

В марте 1934 г. Бен-Гурион пригласил Алами на встречу в иерусалимскую квартиру Моше Чертока, вместе с которым руководил политическим отделом. Родившийся в Российской империи Черток приехал в Палестину еще ребенком и некоторое время жил в арабской деревне под Рамаллой. В Первую мировую войну он работал переводчиком у османов и считал себя в какой-то мере специалистом по арабам, поскольку был единственным высокопоставленным сионистским деятелем, владевшим арабским языком[91].

Черток начал с пространных рассуждений, прибегая к привычным успокаивающим фразам: он сравнил Палестину с «переполненным залом, в котором всегда найдется место для новых людей» и куда евреи могут войти без ущерба для арабов. Более того, еврейский капитал и предприимчивость принесут им огромную пользу.

Прервавший его Бен-Гурион выражался резче: евреям некуда деваться, кроме Палестины, в то время как в распоряжении арабов имеются огромные неосвоенные пространства. Он хотел знать, можно ли договориться при таких условиях: евреи хотят добиться неограниченной иммиграции и стать большинством. Есть ли шанс, что арабы согласятся с подобными устремлениями?

Алами ответил, что не видит причин вести переговоры на этой основе[92].

Тогда Бен-Гурион предложил: что, если сионисты поддержат создание какой-нибудь арабской федерации, частью которой станет Палестина? Алами на мгновение задумался и сказал, что такая идея стоит рассмотрения. Он отверг паритет между евреями и арабами в каком-либо законодательном совете, но не исключил равной доли в исполнительном органе мандата, принадлежавшем только британцам.

После этого начал говорить Алами. По его словам, для арабов наступает переломный момент. Лучшие земли переходят в собственность евреев, а выгоду от этого получает лишь меньшинство арабов. Крупные промышленные концессии, такие как Палестинская электрическая компания и завод поташа на Мертвом море, принадлежат евреям. Арабы платят более высокие налоги, чем их собратья в соседних странах, и вся арабская экономика находится в расстройстве.

Когда Черток заявил, что арабы получают пользу от сионизма, Алами ответил, что предпочел бы, чтобы страна оставалась бедной и пустынной еще сто лет, пока арабы не смогут развивать ее сами[93].

До той встречи, вспоминал позднее Бен-Гурион, сионисты полагали, что несут арабам благо, и поэтому у тех нет причин выступать против. В беседе с Мусой Алами «это убеждение рухнуло». Впервые Бен-Гурион услышал четкое изложение перечня арабских обид от человека, которого счел «искренним, прямым и здравомыслящим», а также настоящим «арабским патриотом».

Тем не менее Бен-Гурион был доволен встречей. Собеседник не отверг с ходу два его главных предложения — еврейское государство в составе арабской федерации и равное представительство в исполнительном органе[94] — и был человеком слова. Алами же впечатлили прямота и откровенность Бен-Гуриона, и они расстались по-дружески.

Тем не менее эта встреча также ознаменовала заключительный этап в осознании Алами намерений сионистского движения. По его собственным словам, он был «невероятно наивен» в отношении целей сионизма. Биограф писал, что до этой встречи Алами «относился к сионистам примерно так, как кенийский крестьянин к слонам: как к опасным существам, которые всегда могут уничтожить имущество и даже убить; он предполагал, что власти будут держать их под контролем, но личной вражды к ним не испытывал».

До сих пор Алами устраивали заверения сионистов, что их планы не выходят за рамки, определенные мандатом: создать национальный очаг в Палестине. Теперь же, пообщавшись с двумя главными представителями основного течения сионизма, он больше не сомневался: их цель — создать еврейское государство, причем на максимально возможной территории Палестины[95].

Шесть месяцев спустя Бен-Гурион снова обратился к нему. Алами ответил, что, хотя встреча «доставила бы ему величайшее удовольствие», он не может по состоянию здоровья.

Уважаемый господин Бен-Гурион,

большое спасибо за вашу сегодняшнюю записку; мне очень жаль, что я не смог связаться с вами раньше, но мне было нехорошо. Я все еще в деревне + если вам удобно, я буду очень рад, если вы придете ко мне на чай завтра днем в любое подходящее вам время.

Бен-Гурион отправился в деревню Алами, находившуюся по дороге в Вифлеем. Они встретились во дворе под дубом — по словам хозяина, самым старым и большим в Палестине. Алами хотел поговорить об экономике; он спросил, почему в сионистском профсоюзном движении работают только евреи. Бен-Гурион ответил, что в диаспорах евреи были оторваны от земли и их обвиняли в том, что они живут за счет чужого труда. В Земле Израильской им не хочется быть господами: если они не будут сами делать всю работу — квалифицированную и неквалифицированную, легкую и тяжелую, на заводах и на полях, — они не могут считать эту землю своей родиной.

Алами не отказывался от компромисса и предложил определенную форму еврейской автономии вокруг Тель-Авива в составе арабской федерации под британской опекой. По его мнению, это вполне могло бы стать тем еврейским национальным очагом, который предусматривался мандатом. Он даже готов рассмотреть предложение Бен-Гуриона о свободной еврейской иммиграции, но при условии, что это будет происходить после создания такой арабской федерации.

В том месяце они встретились еще дважды. Во второй раз Алами, который был в Иерусалиме на приеме у врача, рекомендованного Бен-Гурионом, лично отвез своего гостя обратно домой. Алами сообщил, что рассказал муфтию об их беседах. По его словам, Мухаммад Амин воспринял такие новости как «бомбу» — он и представить не мог, что существуют евреи, искренне желающие договориться с арабами. Муфтий не возражал против продолжения переговоров, но попросил, чтобы сионистский лидер сделал какое-нибудь публичное заявление, которое могло бы успокоить арабов в отношении еврейских замыслов. Бен-Гурион прислушался, и снова они расстались дружески.

Бен-Гурион быстро набросал одному из коллег записку, как могло бы выглядеть соглашение, обсуждавшееся с Алами: национальные амбиции евреев не противоречат более широким арабским устремлениям, а дополняют их, и палестинский вопрос должны решать еврейский и арабский народы. Палестинские арабы могут на своих землях получать помощь в области здравоохранения, финансов и науки. Евреи могут селиться в Палестине без ограничений. В будущем должна появиться Палестина с еврейским большинством, входящая в арабскую федерацию, и арабы останутся региональным большинством. Евреи будут способствовать развитию и единству арабских территорий.

Затем Алами позвонил Бен-Гуриону в Тель-Авив и предложил неофициально встретиться с муфтием. Пусть Алами и Амин имели почти противоположные взгляды, но их связывали семейные узы: сестра Алами была замужем за двоюродным братом муфтия и его политическим союзником Джамалем Хусейни.

Алами также предложил Бен-Гуриону пообщаться еще с одним членом семьи — своим тестем. Ихсан Джабри, проживавший в Женеве, вместе с друзским интеллектуалом Шакибом Арсланом редактировал газету La Nation Arabe, рупор арабского национализма 1930-х гг. Бен-Гурион решил, что серьезные переговоры с Мухаммадом Амином вполне реальны и путь к ним пролегает через Женеву. Они договорились с Алами, что после возвращения из Швейцарии он встретится с муфтием[97].

Женевская встреча продолжалась три часа. Бен-Гурион рассказал, что предвидит создание еврейского государства, которое примет до 8 млн иммигрантов. Арслан возразил: евреи могут попытаться построить свой национальный очаг под защитой британских штыков, но арабы никогда на это не согласятся. Государство с еврейским большинством, пусть и в составе арабской федерации, — это фантазия. Даже если евреи получат независимость, арабы никогда ее не признают. Джабри, тесть Алами, выражался не так резко, но суть была та же.

Сразу же после отъезда Бен-Гуриона его собеседники опубликовали в своей газете содержание этого рандеву, по идее секретного. Они отмахнулись от «детских и нелогичных предложений», заявив, что с трудом сохраняли серьезное выражение лица, слушая такую «чепуху», и представили всю встречу как уловку, чтобы «получше узнать своего врага»[98].

Бен-Гурион чувствовал себя преданным, и оптимизм, подогреваемый его беседами с Алами, улетучился. Алами, узнав о случившемся, сказал, что ему «стыдно и неловко». До их следующей встречи пройдет больше десяти лет, а с муфтием Бен-Гурион так никогда и не увидится. Переговоры с влиятельными представителями арабской знати он возобновит лишь через полтора года.

Позже он охарактеризует все это как «эксперимент, который провалился»[99].