Ветер за бревенчатыми стенами рвет деревья и ломает сучья. Я лежу в избушке на трех досках, оставшихся от нар. Свист и гул в вершинах деревьев временами переходит в многоголосье ворчливых переборов ручья, на берегу которого стоит таежная избушка. Она уже не первая на нашем пути — такой крепенький грибочек, не сломаешь.

Мы могли бы раскинуть палатку, но в этой тайге, с ее «золотым» прошлым, всегда можно рассчитывать хотя и не на ахти какое жилье, но все же со стенами, крышей и дверью, а иногда и засовом. Это хорошо, потому что медведей, говорят, много, и не пугливых, а весьма активных.

Избушка стоит почти на большой дороге, на хорошо протоптанной тропе, по которой иногда проходят вьючные лошади, развозящие по приискам почту, продукты и кое-что из товаров. Основное доставляется зимой автомашинами по замерзшим рекам.

Избушка занимает положение корчмы на старых дорогах российского юга, в ней иногда ночуют, и, видимо, поэтому она сохраняет почти жилой вид — без щелей, с хорошей дверью и целой печкой; однако нары кто-то наполовину разобрал и сжег — признак того, что ходят здесь не только истые таежники, но и «штиблетные бродяги», по определению нашего проводника Ивана Семеновича.

В маленьком окошке без стекол, ничем не защищенном, смутно угадываются черные стволы и мятущиеся ветви деревьев. Ветер приносит через окошко запахи ночи и влажных листьев.

Под такое сопровождение хорошо спится. Ветер не убаюкивает, а скорее берет на крылья. Но спать нельзя — на завтра назначен мой доклад на соседнем прииске, из которого мы ушли в маршрут всего на один день. Меня попросили рассказать о вечной мерзлоте и о том, как она выглядит в других местах.

Надо продумать этот доклад, вспомнить самое главное и еще — не «заскучить до смерти» слушателей, как выражался сторож в Якутске, который посещал иногда наши доклады, когда дежурил.

Но говорить о главном — это значит свернуть с тропки рассказа-повествования в сторону, в науку, в чащу, из которой трудно вылезти. Один шаг, второй, дальше, еще дальше. Жаль, что Володя забыл листки Тани. Я не знаю, что она там написала, может быть, мне они помогли бы сейчас.

Рассказывать я буду всем, кто захочет прийти, — техникам, маркшейдерам, старателям, работникам конторы и бухгалтерии. Но сначала надо представить себе все то, о чем я хочу говорить, и вспомнить те места, где была.

Карта нашей Сибири, когда я думаю о ней, в моем представлении совсем живая. Она для меня не бумага, раскрашенная в разные цвета, а реальные пути жизни — с горами, тундрой, равнинами, озерами и реками, ночевками, людьми, разговорами, многодневными переходами; она полна то стужи, то незаходящего летнего солнца, то снежных вихрей, то незабываемой тишины.

На карте я вижу крупно заштрихованную зону вечной мерзлоты и ее южную границу, очерченную толстой черной линией. Все, что к северу от этой линии, до Ледовитого океана и дальше, — владения нашей хозяйки мерзлоты.

Южная граница мерзлоты начинается восточнее Мурманска, где-то к северу от Архангельска, у Белого моря, на полуострове Канин, «отрезает» от него верхушку, потом медленно и неуклонно спускается к югу, пересекает Урал, по Западной Сибири сопровождает шестьдесят пятую — шестьдесят шестую параллели, шагает через Енисей и, следуя его восточному берегу, спускается по карте прямо к югу. Красноярск остается в стороне, граница отклоняется к Иркутску, но обходит и его с востока, идет до нашей государственной границы и исчезает в Монголии.

Только один кусочек в середине карты дальневосточной части Сибири остается свободным от штриховки — у Благовещенска и Свободного (такое совпадение — город Свободный и от мерзлоты свободный!).

Южная граница вечной мерзлоты снова появляется с юга, из Северного Китая, стремительно и быстро поднимается «вверх» (к северу), почти касаясь Хабаровска, но все же оставляя его вне своих границ, проходит к Охотскому морю, перескакивает через него и пересекает на севере перешеек Камчатки. Поэтому получается, что почти вся Камчатка, лежащая в океане, — без мерзлоты, как и весь Сахалин, как и Приморский край, где когда-то ходил Арсеньев с Дерсу Узала, где растут лимонник, бархатное дерево и виноград и где на северных вершинах Сихотэ-Алиня все же есть холодные пятна мерзлоты.

Грандиозная картина. Только представив себе все это, можно понять цифры — восемьдесят процентов Сибири. Это и есть страна вечной мерзлоты.

Вечная мерзлота набирает «силу» с запада на восток и затем снова ослабляет ее к Тихому океану.

Если представить себе мерзлоту в вертикальном разрезе, по меридиану, это будет клин — толстый на севере и сходящий на нет к своей южной границе.

В Западной Сибири этот клин не совсем обыкновенный: с южной, тонкой стороны он по вертикали как бы разделен на два зубца мощным таликом. На севере, еще до раздвоения, мерзлая толща монолитная, мощность ее до шестисот метров, южнее — трехслойная (верхний и нижний слои — мерзлые, средний — талый), а еще южнее остается только один нижний клин — мерзлый и лежит он на глубине двухсот-трехсот метров от поверхности земли. Возраст этой глубоко залегающей вечной мерзлоты — полмиллиона лет. Предполагают, что когда-то мерзлота здесь шла от поверхности, но оттаивала в период потепления климата (четыре — пять тысяч лет назад) и потом снова промерзала. Есть точка зрения, что оттаивание мерзлых пород под Обью произошло от тепла этой великой реки (как раз под ней и находится этот громадный талый сверху слой).

Самая древняя область современной мерзлой зоны находится на северо-востоке (между Леной и Колымой), где она существует около миллиона лет.

По южной границе вечной мерзлоты, чуть севернее и чуть южнее, расположены две полосы-зоны: в северной находятся сквозные — на всю мерзлую толщу (а она здесь незначительная) — талики, большие и маленькие, а в южной, где уже сплошь идут талые породы, — мерзлые островки. Веками и тысячелетиями не спеша передвигает она эту границу то к северу, то к югу.

В какой-то мере «делать» это мерзлоту вынуждают климат, подчиненный космическим и глобальным причинам, и человек, который строит города, вырубает лесные чащи, распахивает поля, создает глубокие водохранилища и новые моря.

На южной границе вечная мерзлота «дышит» довольно заметно, и не только своими подвижками на север-юг, но и вверх-вниз, то есть она становится то тоньше, то толще. Есть много данных, что почти вся ее территория в периоды потепления климата оттаивала частично или полностью, а также повышала и затем вновь понижала свою температуру.

Теперь я могу начать свой мысленный путь от Мурманска на восток по побережью Северного Ледовитого океана вдоль морей, омывающих Евразию, — Баренцева, Карского, Лаптевых, Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова.

Самая западная точка нашей страны, где мне удалось побывать на севере, — это Мурманск. Около Мурманска мерзлота встречается только в северо-восточной части Кольского полуострова, в торфяных буграх, напоминающих древние курганы. Бугры не тают или протаивают только в редкие годы под теплой подушкой торфа и мха.

К Мурманску близко подходит теплое атлантическое течение Гольфстрим. Там, в Мурманске, глубокая, великолепная бухта, корабли со всего света, многоэтажные океанские лайнеры с желтым и голубым светом люстр, тихие затоны, где качаются маленькие пестрые шхуны и юркие шлюпки с флагами всех стран.

На восток от Мурманска мой воображаемый путь идет к Архангельску, где мерзлоты хотя и нет, но она совсем близко — на полуострове Канин.

К северу от Архангельска, на Канине, собственно и начинается вечная мерзлота. Мерзлота там уже мощная, почти двести метров, и температура ее минус два градуса.

Дальше к востоку начинаются болотистые тундры Печоры, еще восточнее — Амдерма. На карте Амдерма лежит на побережье Карского моря, как раз над длинной коричневой извилистой хребтиной Урала.

Мне пришлось сойти на берег недалеко от Амдермы, в самом проливе Югорский Шар, в Хабарове. Стояли последние дни октября, только что отштормило, пролив был забит плоским, блинчатым льдом. С ледореза «Литке» мы сели на маленькую, верткую лодчонку из выделанных до прозрачности моржовых шкур, управляемую охотником-помором, и пошли на ней к берегу, то и дело отталкивая от себя льдины.

Матово-блестящие, с загнутыми краями, льдины, как цветы или, вернее, как листы экзотической Виктории Региа, лежали и качались на черных волнах пролива. Совсем близко, через пролив, была Новая Земля, а чуть южнее — знаменитая Воркута, подземный угольный склад.

На берегу прыгали громадные ездовые собаки. Население встречало нас с радостью — в это время на кораблях приходят только случайные гости. Каменистая тундра сверху уже промерзла. По ландшафту угадывалось, что вечная мерзлота здесь устойчива, оттаивает за лето слой не больше сорока сантиметров. Да и глубина ее достигает уже четырехсот метров, а мерзлый грунт охлажден до минус пяти градусов. По-ненецки Амдерма — «лежбище моржей». Когда-то они устилали своими тяжелыми темно-бурыми телами эти холодные каменистые берега. И сейчас жители регулярно охотятся и на нерпу, и на моржей, только для этого им приходится отправляться в море и на острова.

Немного восточнее — на Ямале — лежат таинственные залежи массивных пластов подземных «каменных» льдов (никто еще не разгадал их происхождения!). Мощность мерзлоты на Ямале до пятисот метров, температура до минус семи градусов.

Дальше, на Таймырском полуострове, — Диксон. Диксон — это порт и поселок, и Диксон — это остров, совсем близко, через пролив Превен. На острове аэродром, полярная станция.

Мерзлота здесь более пятисот метров.

Диксон — это моя молодость, это всего два дома на материковом берегу, наша хижина на далеком Южном мысу, черном, будто навороченном из глыб траппа, дощатый склад у берега и брандвахта с железной печкой. Первые палатки Диксонстроя, бессонные ночи, когда солнце круглые сутки сторожило нас в густом синем небе и не касалось или едва касалось краешком горизонта и мы радовались каждому лишнему часу работы.

Но были потом и темные ночи с затяжными осенними дождями, и затерянные где-то в тундре и в этих ночах наши водосливы, к которым надо идти и находить в темноте путь по не растаявшим за лето пятнам снега — туда, где будет плотина, которая даст людям воду. Тем людям, что будут здесь жить, когда родится поселок, причалы и порт.

На Диксоне мы вели предпостроечные изыскания под порт, бурили на берегу и на море, взрывали, изучали мерзлоту и температуры ее холодного спокойного «тела». Ее физику и ее «душу». Ее красоту и коварство. Ее верность себе и «насмешки» над человеком, посягнувшем на ее права: трактор после одной-двух ездок создавал такую жидкую грязевую дорогу, что грязь, как вода, переливалась через гусеницы, а сам он буксовал и погружался до самой мерзлоты — она здесь всего в двадцати — сорока сантиметрах. Температуру мерзлоты я измерила на глубине восемь метров: у моря — восемь, а в сопках — девять — одиннадцать градусов.

И от каждого прохода трактора мерзлота оттаивала все глубже и глубже, потому что в грунте наполовину лед, а трактор безжалостно сдирал и перемалывал теплое моховое «одеяло».

Люди с трудом преодолевали грязевые ручьи, засасывающие сапоги до верха, бросали в них доски, щиты, бревна, даже бочки, и все это тонуло, тонуло, как в бездне… А трактор самоотверженно работал, и потоков жидкой грязи становилось все больше, получались целые реки, и люди томились на островках среди этих рек, часами не могли перейти десяток метров, а потом рисовали себе схемы этой сложной «речной» системы и жирными стрелками показывали на них «броды». Построенных тротуаров хватало на несколько дней.

Ветреная каменистая тундра начиналась за домами на плоской возвышенности и тянулась на сотни километров. Тундра была «расшита» узорами — глинистыми «пятнами-медальонами», вытянутыми, как капли, или округлыми, слегка выпуклыми, в самом деле похожими на старинные медальоны в оправе-бордюрах из пышной травы, разрисованные тончайшими нитями — филигранью морозобойных трещинок, теми же пяти-, шестиугольниками, что и везде.

По трещинкам — высыпки крупного песка и мелких камешков. Работа, тщательная, аккуратная, выполнена мастером умелым и исполнительным — морозным пучением.

В горной каменистой тундре дымились черные фонтаны наших взрывов. Осколок темно-коричневой мерзлой породы, выброшенный из шурфа, удивлял тончайшей паутинной сеткой льда и голубыми крупными его клиньями.

На заболоченных низинках качались огромные глазастые незабудки, на скалах под ветром едва держались белые головки камнеломки — ветер с Ледовитого океана шел широко и вольно. С ближайшей седловины хорошо видны острова и проливы, а дальше темнела таинственная даль, уходящая к полюсу.

С седловины всегда не хотелось уходить — казалось, что отсюда начинаются все дороги в жизнь. По земле и по океану проходили здесь когда-то необычные пути самоотверженных, любознательных и мужественных людей — землепроходцев, поморов, ученых, открывателей новых земель, новых истин и старых тайн природы, прославившихся и оставшихся безвестными.

Сейчас на Диксоне большой поселок с двухэтажными домами, гостеприимными аэро- и морским портами. Но там незримо лежат и мои следы. С Диксоном трудно расстаться, но надо идти дальше на восток.

В Норильск я прилетела в августе. Недалеко от гостиницы, в конце теперешней улицы Ленина, почти у памятника Владимиру Ильичу, на площади, так похожей на ансамбль площади Гагарина в Москве и в то же время чем-то ленинградской (проектировали ее ленинградские архитекторы), меня застала сильнейшая снежная метель со шквальным ветром. Снег забивал газоны, покрывал изгороди, обметал тоненькие, посаженные вдоль улицы зеленые деревца. Деревца качались, как трава. К вечеру снег стаял.

В Норильске жить удобно. Люди строят высокие дома почти на чистом льду и прокладывают в этом льду тоннели с паровыми и водопроводными трубами. С вечной мерзлотой здесь навсегда заключена «сделка» — принимаются все меры, чтобы ее не тревожить, иначе грозит слишком большая беда.

Дома стоят на высоких железобетонных столбах, заглубленных в мерзлоту и возвышающихся над землей.

В каждом таком столбе-свае можно различать как бы две части. Верхняя находится в слое ежегодного протаивания. Замерзая, этот слой пучится и тянет сваю за собой вверх. Но нижняя, в вечной мерзлоте, как клещами, постоянно задерживает ее от выпирания. Для небольших домов расчет ведут так, чтобы силы смерзания сваи с грунтом в нижней части сваи вместе с весом здания были больше, чем силы пучения в верхней. Тогда дом будет стоять.

Раньше, чтобы уменьшить силы смерзания и пучения сваи в ее верхней части, ее смазывали мазутом или даже заменяли грунт. Теперь этого не делают, просто сваю опускают в мерзлый грунт. Зимой на рассчитанную глубину под столбами, в так называемых «проветриваемых подпольях» свободно ходит морозный воздух и промораживает землю настолько, что хо́лода хватает на все лето; кроме того, летом эти подполья закрывают от солнечных лучей специальными щитами.

Служба эксплуатации зданий поставлена здесь лучше, чем пожарная, работа ее ближе к работе скорой помощи. Малейшая трещинка в доме срочно берется на учет, особые бригады, дежурящие круглосуточно, тщательно обследуют все сооружения над и под землей. Мерзлота солидная — сто пятьдесят — триста метров, а постоянная ее температура — минус пять градусов.

Мерзлый грунт выдерживает нагрузку в зависимости от величины его отрицательной температуры. Чем ниже температура, тем больше можно давать нагрузку. При минус одном градусе мерзлый суглинок, например, выдерживает всего пять килограммов на один квадратный сантиметр поверхности земли, при минус четырех градусах — уже тридцать килограммов, а при минус двенадцати — шестьдесят килограммов. Суглинок, сильно насыщенный льдом, после протаивания вообще неспособен нести нагрузку: он превращается в грязь, почти в воду. Можно себе представить, что будет с многоэтажным домом, если под ним не то что оттает, а только «потеплеет» земля!

Любопытны причины изменения прочности мерзлого грунта при понижении его температуры. Их две: уменьшение количества незамерзшей воды в грунте и упрочение кристаллической структуры льда.

Чем больше насыщен влагой грунт (суглинок насыщен ею всегда больше, чем песок), тем больше в нем остается незамерзшей воды, которая снижает прочность мерзлого грунта в пределах примерно до минус пяти-шести градусов, потому что при более низких температурах количество незамерзшей воды остается почти неизменным — около семи процентов (а вначале оно достигало пятнадцати — двадцати процентов). И при этой постоянной незамерзшей воде с дальнейшим понижением температуры прочность породы и льда все же увеличивается и увеличивается! Это происходит оттого, что атом водорода в воде, обычно подвижный (а атом кислорода всегда неподвижен), постепенно уменьшает свою подвижность и, как говорят, фиксируется.

Важно, что мерзлота здесь «дома», в своем климате с низкими температурами воздуха, и поэтому поддержать ее на нужном пределе значительно легче, чем, скажем, вблизи южной границы, где при тех же минусовых температурах любое нарушение грозит безвозвратным протаиванием.

Однако на таких столбах в Норильске стоят только жилые дома, и то не все. Здания горно-металлургического комбината, раскинувшиеся в километре от города, имеют надежную скальную опору.

В конце улицы Ленина работал бульдозер — копал глубокую траншею для прокладки новой линии водопроводных и теплофикационных труб. Я спустилась в траншею; глубина ее три-четыре метра, в стенках почти чистый лед. Чтобы лед не протаял, нужна хорошая изоляция. А водопроводу требуется изоляция, чтобы вода сохранила свое тепло. Обычно везде делают так: трубы либо обертывают каким-нибудь изолирующим материалом, либо укладывают их рядом с паровыми, либо вода предварительно подогревается котлами на насосной станции.

Вокруг Норильска растет лес — хилый, кривой, слабенький. Такие же деревца и в парке культуры и отдыха.

Игарка лежит всего на двести километров южнее, но я попала в нее после снежной метели Норильска, словно из Ленинграда в Сочи.

Золотистая Игарка! Аэродром среди кустов ивы и черемухи, синие, в белых барашках воды Енисея. Длинные янтарные плоты сплавного леса, громадные лесовозы со всего света, стоящие на рейде, крики матросов, свистки, гром лебедок, скрип талей, разноязычная речь…

Игарка — совсем необычный город, она действительно золотистая — от свежей желтизны досок и бревен, из которых она срублена как единый громадный терем, будто одним заходом, от света, который излучает дерево домов, заборов, мостовых и тротуаров. Все сделано одно к одному, впритык, без щелей. После дождя Игарка похожа на бревенчатую чисто вымытую горницу.

Запах сырых опилок, смешанный с запахом чистой енисейской воды и свежего ветра, стоял над городом: где-то всегда что-то строили, достраивали, ремонтировали. На углах улиц места для курения — где попало в городе курить нельзя.

Вокруг Игарки в мерзлоте много таликов — сказывается отепляющая сила енисейских вод. Однако толща мерзлоты за пределами таликов почти такая же, как в Норильске, а температура горных пород только немногим меньше — минус три градуса. На талых «островах» растительность густа и обильна — береза, ива, черемуха.

В Игарке находится научно-исследовательская мерзлотная станция Института мерзлотоведения — подземные коридоры, лаборатории, где мерзлые стены мерцают металлическим блеском мельчайших кристаллов льда. В темных стенах мерзлого суглинка, пронизанных ледяными слоями и линзами льда, видны вмерзшие стволы деревьев, принесенных когда-то водой к этим берегам. Стволам двадцать тысяч лет.

В подземных лабораториях исследуют ползучесть мерзлых грунтов при различных условиях и нагрузках, замораживают образцы пород, воссоздавая прошедшие этапы развития мерзлых толщ. На специальных приборах определяют нагрузки, которые могут выдержать мерзлые породы под сооружениями, проверяют способность мерзлых толщ пропускать и задерживать воду. Многоцветный глаз поляризационного микроскопа разгадывает тайны возникновения ледяных кристаллов. Наверху, на открытых площадках, — тоже приборы. Наблюдения, анализы, опыты…

Дальше к востоку — Хатангский залив, море Лаптевых, Нордвик. Нордвик — это название бухты, полуострова, и поселка. Бухта почти круглый год забита льдом. Мерзлота до шестисот метров, а если считать рассолы с отрицательной температурой, насыщающие горные породы, то и до восьмисот метров. И круглый год температура мерзлоты минус десять градусов.

Если отсюда сделать бросок к югу, на север Байкала, в хребты Станового нагорья — Удокан и Кодар (высота три тысячи метров), то можно встретиться с таким явлением: мерзлота и переохлажденные породы идут там еще глубже — до тысячи трехсот метров, а температуры — до минус одиннадцати градусов, то есть все здесь еще суровее, чем на севере! И наряду с этим существуют сквозные, на всю мерзлую толщу, талики, по которым поднимаются струи незамерзающих подземных вод. А всего в нескольких сотнях километров к западу от Байкала, на той же широте, мерзлоты нет вовсе.

Но надо вернуться на прежний свой северный путь, к Нордвику. Дальше по северной трассе — тундры Анабара и Оленёка, а южнее их, где-то в середине восточной части Средне-Сибирского плоскогорья, — область самого мощного на земном шаре охлаждения пород и переохлажденных подземных вод (в известняках) — до тысячи пятисот метров. В скважинах долины реки Мархи крепкие рассолы не замерзают даже при минус трех градусах, и это можно условно назвать «жидкой» вечной мерзлотой. А почти на пятьсот километров южнее лежит поселок Мирный. Здесь мерзлота до шестисот метров, а температура пород минус три градуса.

Отсюда на восток совсем уже недалеко до Тикси, до порта Тикси, далекого заполярного поселка. Когда-то очень давно я проектировала для него водоснабжение и, попав туда много лет спустя, естественно, хотела посмотреть на свое детище, к тому же не совсем обычное: трубы там лежат в дощатых коробах на сваях и подняты над землей до метра высоты, чтобы грунт под ними промерзал и охлаждался подобно тому, как это происходит под зданиями в Норильске. Было любопытно, как все выглядит не на плане, а в действительности.

По чертежам трубы должны быть защищены от промерзания войлоком, засыпаны сухими опилками, крыши коробов покрыты рубероидом. По коробам ходить строго запрещено: если они поломаются — намокнут опилки, промерзнут и разорвутся трубы, люди останутся без воды.

Пароход стал на рейд в яркий день августа. К берегу пошел катер. Я не помню, как наши архитекторы запроектировали поселок, но мне казалось, что они должны были создать сказочный деревянный город, с бревенчатыми башнями и теремами, с резьбой в стиле старых сибирских посадов со всей их особенной, неповторимой архитектурой, обновленной современностью. В черные и густые полярные ночи он должен был быть особенно хорош. Тогда окна теремов и башен светились бы золотыми звездами. Заполярная сказка — таким мне виделся поселок Тикси.

Бревенчатые двухэтажные дома… Из всех моих мечтаний строители выполнили только одно — все было из дерева. Сказочности никакой.

Но вдруг появилось ощущение, что обыкновенность деревянного города чем-то нарушилась, оборвалась. Что-то мгновенно переменилось во впечатлении, но, что именно, сразу понять было трудно. Люди ходили непривычно высоко. Потоки людей, как статисты в театре модерн, двигались по каким-то непонятным конструкциям. По ним сворачивали в переулки, входили в дома.

И вдруг до меня дошло — это же мои короба с водопроводом. Они ходят по коробам с водопроводом! Шли семьями, с детьми на руках, шли привычно, как по тротуарам, и вдоль коробов были приделаны перила и устроены спуски и переходы. Школьники, наступая друг другу на пятки, пытались даже бежать.

Я настолько была озабочена судьбой труб, что даже не очень огорчилась серьезным изменением схемы водоснабжения: из круглого железобетонного резервуара, где полагалось быть воде, выезжали автомашины — в резервуаре был гараж.

Мне рассказывали потом, что перила на коробах поставили сначала на водоводе, подающем воду из озера в нескольких километрах от порта, после того как дежурный машинист насосной станции ночью, в пургу, сбился с пути и замерз. Потом замерз второй. И никто не хотел идти на озеро работать. В белой ночной пустыне единственной путеводной нитью в полном смысле слова оказалась поднятая над землей нитка водовода в заметенном снегом коробе. Тогда его уже основательно оснастили перилами, лестницами и превратили в «нормально действующую магистраль».

Тикси находится в пределах чуть ли не центра холодной мерзлой зоны, мерзлота здесь до шестисот и более метров, а температура пород почти до минус двенадцати градусов. В окрестностях поселка — подземные льды, оттаивание ничтожно мало — в гальке, и то всего до шестидесяти сантиметров.

Вся береговая полоса Арктики от Диксона до Чаунской губы на Чукотке — край самой суровой, материковой, как ее называют, вечной мерзлоты. Но парадоксы мерзлоты неистощимы. Полюс холода находится в Оймяконе, юго-восточнее Тикси, и именно вблизи полюса холода лежат гигантские, никогда не тающие наледи. Они создаются мощными незамерзающими источниками глубинных, подмерзлотных вод, пронизывающих снизу вверх всю мощную мерзлую толщу. В хребтах Верхоянском, Черского и Колымском целые скопища таких наледей, и струи «живой» воды поднимаются по глубоким разломам в земной коре. Кстати, чуть южнее полюса холода и того узла, где сходятся хребты Верхоянский и Сетте-Дабан, находимся мы сейчас в своей избушке.

Самая мощная, Кара-Нехаранская наледь лежит в долине реки Момы, притока Индигирки. Ее площадь — двадцать шесть квадратных километров. Поблескивая, вода бежит среди льда всю заколдованную морозом зиму. В шестидесятиградусные морозы вода разливается на скалы и снежные поля, растекается по долинам и замерзает. На слои льда падает снег, снова набегает вода и снова застывает. Теплые воды снова поднимаются сквозь разломы, оттаивают вокруг себя мерзлые породы и создают талики.

После Тикси трудно не заскочить мысленно к себе в Якутск, хотя это и не близко — больше тысячи километров прямо к югу по меридиану, вверх по Лене. В Якутск теперь переместился центр научно-исследовательской «мерзлотной» мысли: здесь Институт мерзлотоведения Сибирского отделения Академии наук СССР, молодежь, энтузиасты-мерзлотоведы. В Якутске главные подземные лаборатории на глубине двадцати пяти метров, просторные и прекрасно оснащенные специальным оборудованием.

Летом в районе Якутска обычна тридцатипятиградусная жара, можно купаться в теплой озерной воде, в полях под дрожащим от зноя раскаленным воздухом (земля оттаивает на три-четыре метра) стоит спелая пшеница, а зимой морозы до шестидесяти пяти градусов и мерзлота до двухсот — четырехсот метров. Ртуть на градуснике в подземелье — каждый может убедиться, спустившись туда, — неизменно держится на минус четырех градусах.

Любопытно, что к севу здесь приступают тогда, когда почва оттаяла только на глубину пахотного слоя — за плугом в борозде сверкает лед. Собирают хорошие урожаи и полагают, что этому помогает вечная мерзлота: над ее слоем накапливается вода — конденсационная, дождевая и талая.

Под Якутском, на другом берегу Лены, на обширной внутренней равнине, сложенной суглинками и песками, находятся знаменитые котловины, загадочные впадины, происхождение которых до сих пор окончательно не выяснено. Такие же, впрочем, котловины покрывают и северные полярные равнины междуречья Яны-Колымы, Аляски и Канады.

И вот дальше по северному моему пути лежат устья Яны и Индигирки. Названия звонкие и манящие. Здесь я не была, но знаю: тут так же холодно, как и на тиксинской земле, и на обширнейших равнинах, сложенных мерзлым суглинком со льдом, вечная мерзлота идет на такую же глубину.

Теперь остался только один бросок — к Чукотке. Чаунская губа «смотрит» в Восточно-Сибирское море, или, что то же, в Ледовитый океан, который по-отечески заключает в свои объятия все прибрежные моря. В Певеке мощность мерзлоты уже уменьшается до двухсот метров, но мороз в грунте все еще держится — минус три-четыре градуса.

Огибаю Чукотский полуостров. Мыс Шмидта, Ванкарем, Уэлен… Места почти легендарных событий — челюскинская эпопея, ледовый лагерь Шмидта, первые герои летчики. Это было здесь…

Узкий Берингов пролив (в ясную погоду видна Аляска!), и я попадаю в бухту Провидения.

Удивительный край. И не потому, что он богат, что хранит в себе вольфрам, олово и многие другие «драгоценности», а потому, что очень уж необычен этот дальний наш форпост, стоящий в полном смысле слова на краю света. Как-то сразу впечатляет он и остро воспринимается.

Кажется, что в этих суровых горах под тихим небом, от океана на севере до океана на юге — Чукотская земля омыта океанской водой — все настраивает на высокую гармонию окружающего.

Громады черных гор покрыты у подножий мхами и лишайниками. Мелкие бухты — Хэд, Всадник, Эмма — лежат в бухте Провидения, как растопыренные пальцы руки. С крутых уступов падают вниз тонкие ниточки водопадов. В октябре по ночам за остриями вершин ложатся бледно-голубые лучи северного сияния.

Цветные мхи устилают берега бухты. Они отражаются в ее водах вместе с темными плечами гор в белых пятнах не растаявших за лето снегов. Мхи звучат всеми оттенками теплых и холодных тонов — от бледно- до темно-зеленых, от лимонно-желтых до коричнево-бурых, от нежно-розовых до кроваво-красных. Красоту чукотских мхов не изобразил еще ни один художник, и, наверное, это до конца невозможно — всегда за холстом останется самое главное.

Климат морской, влажный, мерзлота не превышает ста метров, и породы почти «теплые» — около минус полутора градусов.

В моей памяти Провидение — это полярная станция с белыми метеобудками, глянцево-черноволосые чукчанки в пыжиковых расшитых кухлянках, долгие выезды по серо-зеленым взъерошенным волнам бухты на крохотном катерке-кузнечике в дикие скалистые заливы, ночевки без палаток под скалами, жареный копалькен (пропахшее моржовое мясо — чукотское лакомство), баня в самолетном ящике, магазин, где со всей Чукотки принимают моржовые клыки и меха и продают швейцарский сыр и персиковый компот по вдвое сниженным ценам. Это электростанция в палатке, новый барак, где живут молодожены и по полкам расставлены детские игрушки, а детей еще нет; лай песцов по ночам под окнами, пышные оранжевые хвосты удирающих между камней лисиц, вспугнутых на рассвете звоном моего ведра у источника; россыпи камней, обвалившихся в море у мыса Лихачева, неистовый прибой громадных волн, идущих с океана, птичьи базары и первозданная тишина расселин.

Сейчас в Провидении уже чуть ли не город.

…Вот и прошла передо мной страна вечной мерзлоты со всеми своими особенностями и странностями и самобытным очарованием. И конечно, с людьми, живущими на ней и приверженными ей, — мои воспоминания наполнены голосами моих друзей и тех, кто повстречался мне на пути.

Теперь я могу рассказать обо всем этом завтра на прииске.