И вот уже далеко осталась Аллах-Юнь, и сентябрьские морозные ночи, и земля, источающая ледяной холод, и непуганые глухари на низких ветках осыпающихся лиственниц. А в уютной московской квартире моего старого школьного друга тепло, и я блаженствую, сидя в низком пушистом кресле, наслаждаюсь радостью встречи и радостью беседы с ним — Тимофеем Митоничем.

Тим высок и сутул, таким он был всегда, и черные его волосы, как и раньше, надо лбом разделяются на две высокие пряди, а глаза сияют по-прежнему детской голубизной. У него большая и красивая голова.

Тим встретил меня очень радостно, как всегда, быстро обнял, потом отодвинул, посмотрел, снова обнял, сказал ласково: — Все равно хорошая! — (Видимо, вид у меня был усталый). И посадил в мое любимое кресло.

Тим — физик, и с моих рассказов о мерзлоте, морозах и холоде мы, конечно, перескакиваем на его работы, на тот великий холод, который правит теперь в физике, на Великого Непознанного. Может быть, он таинственный отец нашей хозяйки — вечной мерзлоты?

И конечно, еще мы говорим о нашем детстве. Не так часто мы теперь видимся.

Мы беседуем, и мне, как неугомонному Сашку Расхватову или иронично-неспокойному Шугову, хочется сказать: «Эх, заняться бы физикой, вот это наука наук!» Тим и не мыслит для себя ничего другого, но, отвлекшись от сложностей высшей математики и молекулярной физики, с совершенно явным любопытством расспрашивает о том, что же я все-таки видела и перечувствовала.

Сам он из Москвы почти никуда не выезжал, в стране мерзлоты не был — он из тех, что идут к своему неведомому «морю» через лаборатории. Однако он всегда говорит:

— Мы с тобой удивительно сходимся во взглядах и одинаково любим путешествия.

Я пересказала Тиму все дни нашей жизни там, в оставленном крае. Рассказала и о своих спутниках: Володе. Сашке и Шугове (где-то в Якутске сейчас Володя и Шугов, еще дальше, в горах, Сашок). Поведала и о своих встречах в пути.

— Володя твой прелесть, — говорит Тим. — Но с ним тебе было нелегко. И неужели ты своим беспокойным характером не попыталась хоть как-то повлиять на него? Сказала бы ему, что пора вылезти из пеленок и стать наконец мужчиной? Чего ты улыбаешься?

Я вспомнила и рассказала Тиму об одной такой попытке почти в начале нашего маршрута. Однажды, едва только мы вошли в поселок и стали устраиваться в нашем очередном доме, как я обнаружила, что Володя забыл взять очень важные для работы пробы из шурфа, который он проходил днем.

— Вот что, — сказала я сердито, — завтра на рассвете вы пойдете обратно, отроете рядом с тем шурфом новый и возьмете все пробы. Здесь всего двадцать пять километров, туда и обратно пятьдесят, для вас это пустое, я и то столько ходила. Широкие долины, всего два перевала и один только мелкий брод, а главное — сквозная тропа вдоль реки. Не заблудитесь?

Володя вышел в пять часов утра. Нельзя сказать, что это был спокойный день для меня. Когда стало темнеть, я долго стояла у избушки, а потом сидела на порожке-обрубочке из лиственницы и ругала себя, корила: вернуть бы все обратно, не послала бы ни за что. Но как же, черт возьми, привить ему чувство ответственности, как сделать его взрослым?

Вглядываясь в черные неподвижные силуэты поселковых домов и деревьев, я пыталась поймать среди них маленькую приближающуюся точку. Наконец она появилась!

Вид у Володи, к моему удивлению, был необыкновенно довольный. Он и шагал как-то по-иному, размашисто и твердо. Подумав, я поняла: видимо, все же пришло время, и его, как цыпленка скорлупа, стали тяготить собственные пеленки. Может, не раз ему пришлось в этом первом его самостоятельном маршруте, кроме брода и перевалов, преодолевать еще и себя.

— Ну, и что было потом? — спросил Тим. — Как вы расстались?

— Прекрасно. Но кусочки скорлупы на нем остались до конца, хотя разница с первыми шагами его была огромна. Чувствуется, однако, еще две-три поездки — и все будет в порядке. Мама поразится.

Когда мы приехали в Якутск, мне удалось, повысив Володю «рангом», выписать ему вдвое большую, чем он ожидал, зарплату. Он очень обрадовался. Перед моим отъездом в отпуск прощаться пришел франтом — в новом костюме и каких-то ботинках на красной фигурной подошве.

Я вручила ему несколько фотографий, снятых мной в путешествии. Лучшая из них та, где Володя, спешившись, стоит на перевале, держа за повод свою лошадь, и задумчиво смотрит вниз на долины, затопленные облаками и туманом. Долины похожи на фьорды — скалистые вершины гор и хребты выступают над облаками как острова. Что-то вроде океанских берегов в Скандинавии.

Конечно, я много рассказываю Тиму о своей работе там, в стране мерзлоты, и с радостью посвящаю его в свои сомнения, детали научных поисков, находок и неудач.

Однако мне ли удивлять Тима «своим» холодом и «своими» градусами! Ведь самые низкие температуры, с которыми сталкивается человек в природных условиях, всего-навсего минус восемьдесят семь и четыре десятых градуса Цельсия — наинизшая температура воздуха, замеренная в Антарктиде на станции Восток. И минус четырнадцать градусов — наинизшая температура вечной мерзлоты. Он-то имеет дело с температурами куда более страшными!

Все же это удивительно, что человеку оказался так нужен холод. Для работы, для жизни, для здоровья, для прогресса. Парадокс? Нужен холод!

И могуществом своей мысли человек искусственно создал холод. Создал сверхнизкие температуры, которых нет в окружающей его жизни.

Я всегда жадно слушаю внешне спокойные, но по сути полные волнения слова Тима о его работе, о глубинах и путях физических исследований.

История изучения Земли и исследование физических явлений, конечно, очень близки, и у нас с Тимом в самом деле много общего. Как постепенно изучал человек свою Землю, как постепенно подбирался он все ближе к тайнам Земли, так постепенно приближался он и к холоду холода — абсолютному нулю. Тайны Земли — тайны физики.

Сжиженные газы, полученные при сверхнизких температурах, — жидкий воздух, углекислота, азот, гелий — позволили обнаружить такие свойства материалов, которые при других условиях не проявились бы: сверхпроводимость и сверхтекучесть (а сколько еще осталось неизвестных — этих «сверх»?!). Разве не удивительно, что экспериментатор, взяв какой-то металл (ртуть, олово, свинец), вдруг замечает, что этот материал, будучи сильно охлажден, вдруг полностью теряет электрическое сопротивление и становится поэтому сверхпроводником?! Правда, в работе потом оказывалось, что свойство это не неизменно, а при какой-то очень большой, критической величине тока сверхпроводимость прекращается. Интересно, что она вначале прекращалась и от действия даже слабых магнитных полей. И это уже в дальнейшем нашли такие сплавы металлов (например, олова и ниобия и другие), которые стали выдерживать и громадные по мощности магнитные поля. Так появились сверхмощные магниты.

Взаимодействие и взаимосвязь электрических и магнитных полей бесконечно разнообразны и плодотворны.

— И очень любопытно, — говорит Тим, — что мощные электромагниты сооружаются с помощью сверхнизких температур, а сверхглубокое охлаждение в свою очередь достигается, когда применяют мощные электромагниты, например наложением магнитных полей на парамагнитные (способные воспринимать магнитное поле) вещества — некоторые соли. Последующее снятие магнитного поля вызывает, оказывается, сильное охлаждение этих солей и дает возможность получать температуры, близкие абсолютному нулю, то есть минус двести семьдесят три градуса.

Я слушаю его, и у меня в голове его образы переплетаются с недавними образами, связанными с Якутией. Но я его слушаю так внимательно!

Да, так в конце концов получилось, что глубочайшие исследования современной физики немыслимы сейчас без холода. Сложные физические процессы идут с выделением тепла и нагревом вещества. Перегрев обычно снимается сверхнизкими температурами искусственно создаваемой среды (жидким азотом, гелием). Сверхнизкие температуры сделали возможным создание квантовых генераторов (луч которых — лазер уже достаточно широко известен, и в том числе своими благими для человека свойствами) и электронно-вычислительных машин, без которых трудно уже представить не только науку, но и повседневную жизнь.

Тим, кажется, говорит, что в квантовых генераторах холод необходим для охлаждения ламп подкачки и кристаллов, иначе увеличивается прерывистость лазерного луча и уменьшается его сила. А я сижу в пушистом кресле, слушаю его полузакрыв глаза и думаю, что все-таки это очень хорошо, что одни интересуются лазерным лучом, а другие ищут в поле ледяные цветы.

Тим говорит о сверхглубоком охлаждении, которое необходимо реактивной технике для получения дейтерия, этого тяжелого изотопа водорода — будущего топлива Земли, для термоядерных реакторов.

Он уже ходит по комнате и рассказывает, как это грандиозно и как захватывающа задача — ведь вблизи этой таинственной температурной точки, абсолютного нуля градусов, ученые ожидают неизвестных науке потрясающих открытий, новых, неведомых пока свойств материи, а с ними, конечно, и новых удивительных приборов и машин, которые можно будет применять с пользой для человека.

Тим — романтик, я ему говорю об этом, и он, как всегда, воспринимает это с возмущением, он считает: романтика — это для путешественников.

Тим вдруг трясется от смеха — он вспоминает (я писала ему об этом, как по возвращении из экспедиции в Якутск я отдала обратно на склад весь остаток нашего спирта — около двух литров).

— Тебя надо показывать за деньги, — говорит Тим. — Тебя надо выставить в музее мадам Тюссо, — кричит он, — и написать, что ты сделала, чтобы над тобой смеялись не только мы, но и туристы всего мира.

Дался им этот спирт. Просто удивительно, как такое пустяковое событие могло развеселить всю нашу научную станцию, а вот теперь и Тима. Все прослышали о моих намерениях мгновенно. Не было человека, который бы не приходил там ко мне и, дурачась, не упрашивал не сдавать этот злосчастный спирт.

— Дорогуша, — стонали они, — ну как можно…

Однако, как говорится, была я как кремень. Зачем мне писать фиктивные бумажки и выдумывать, куда я его истратила?

И мы с Тимом снова возвращаемся к холоду. Любопытно, что холод делается все ближе и ближе человеку. Холод уже вокруг нас. Жемчужные зерна, добываемые трудами ученых, не лежат как в сказочном ларце где-то на дно студеного моря, они превращаются в ощутимое — в повседневно необходимое человеку. Сейчас нельзя себе даже представить жизнь без службы холода, понимаемой очень широко. Мы вспоминаем, что холод используется и в сельском хозяйстве — в селекции, в животноводстве, конечно же, в холодильной промышленности, в медицине, в строительстве — помнишь, как стали замораживать грунты под плотинами, чтобы не было фильтрации воды? А при проходке станций метро? Помнишь, как строили на плывунных грунтах способом замораживания фундаменты высотного здания у Красных ворот? Консультировал учитель Тима. С помощью холода получают кислород, нужный медицине, авиации и промышленности — металлургии и многим другим отраслям. Холод поможет осуществить и давнее желание ученых — увидеть и заснять атомное строение молекул. Для этого они должны быть охлаждены до минус двухсот шестидесяти девяти градусов и на них будет направлен поток электронных лучей при напряжении пятьсот тысяч вольт.

Всего не припомнишь. Мы перебираем в памяти все это и прекрасно понимаем, что нас с ним больше всего волнует другое. Холод полезен, холод нужен — это все важно, но самое притягательное для нас то, что холод — это пока еще и загадка, которую следует до конца разгадать. И так заманчиво узнать, что еще даст холод человеку.

Может быть, в холоде тайна продления жизни — не замораживанием на сотни лет и выжиданием лучших времен (найдутся, наверное, и здоровые люди, которые захотят заморозиться и «перескочить» через столетия из любопытства!), а использованием охлаждения каким-то неизвестным еще способом, вроде того «холодового сна», который уже начинают применять для лечения заболеваний. Жили же крысы, охлажденные до предела «сна» (до десяти градусов), а потом оживленные, дольше, чем их братья, которых не охлаждали. И сердца их работали лучше! Может быть, в холоде тайна здорового долголетия?

И еще: каково-то окажется неизвестное пока до конца взаимодействие воды — холода — тепла? Вода — основа жизни. В тепле жизнь возникает (и никогда не возникает в холоде!). Холод убивает, и холод поддерживает жизнь.

Витрификация крови — способность ее не кристаллизоваться, а превращаться в стекловидное тело, допускающая обратимое состояние организма, — задача будущего. Изучение механизма действия холода на живой организм еще только начато. Не все изменения, которые вызывают переохлажденное состояние, изучены.

И очевидно, не открыты до конца и свойства самой воды во всех ее состояниях и взаимоотношениях с теплом и холодом, а также главными «столпами» жизни — с электричеством и магнетизмом. Вода и температура. Вода и свет. Вода и лучи. Вода и электромагнетизм.

Вода — основа живого организма и главная составляющая природных соединений. Поэтому изучение всех ее свойств, состояний и их изменений, как говорят, под новым углом зрения, новыми приборами — самая благодарная работа будущего.

Пока мы можем только о чем-то догадываться, что-то подразумевать и предполагать. Говорят, что загадки возникают тогда, когда мы уже что-то знаем.

А как в дальнейшем использует человек криосферу? Наверное, это будет тогда, когда полностью будет разгадана ее природа. И значит, природа холода. Тогда раскроются и многие другие тайны, и, конечно же, тайны «моей» вечной мерзлоты — ее происхождение, развитие, ее приходы и уходы.

Много загадок, возможно, «зарыто» еще и в заколдованных холодом земных недрах страны мерзлоты. Вполне вероятно, что и здесь ученых ожидают сюрпризы. А вдруг еще будут двигаться по земле жившие давно диковинные существа, которых человек обнаружит в земле целыми и неповрежденными и сможет оживить каким-нибудь новым способом?

— Фантастику оставь писателям, — говорит Тим.

Гигантская тень тайны, как ледяной мираж, стоит где-то высоко над разумом и душой человека.