Будто въехали в невидимый еще среди деревьев город — под ногами началась плоская и ровная мостовая, выложенная крупной галькой бурого песчаника. Камень к камешку, будто клали умелые руки. Значит, близко источник, потому что это наледная поляна. Такие ровные места создают наледи, лежащие много лет. В который уже раз жаркое лето преподносит нам сюрпризы: многолетняя, «нетающая», как ее называли наледь, к которой я так стремилась, растаяла. Собственно, эта наледная поляна — русло ручья; сейчас оно сухое, а ручей бежит журча под берегом, изредка сверкая из-под густых бровей нависающей сверху травы и корней.

Источник выходит субаквально — под водой круглого озерка метров около ста в диаметре, из трещиноватых песчаников. Вокруг озерка гряда озов — они-то и прикрывают глубинные выходы воды из коренной породы.

Из озерка вода падает невысоким водопадом, а по бокам из трещин бьют тонкие струи. Сухое русло раскрашено буро-коричневыми пятнами — следами зимних выходов сильножелезистых источников.

Берега русла иссечены глубокими, до метра, трещинами. Похоже, вся местность разломана на куски. Трещины уходят в сумрак толпящихся стволов деревьев, а там, почти во мраке, видны уже знакомые нам пьедесталы, оплетенные корнями. Сверху и с боков эти «скульптуры» затянуты мхом.

Странная картина разрушения земли.

Все окружение озерка светится и горит оранжевым светом. Везде густая, сметанообразная масса охры всех оттенков — от ярко-желтого до коричневого: в воде много железа.

Другого пути к источнику нет, и мы двигаемся по этому цветному месиву. Лошади, удивленно прядая ушами, идут в ней почти по грудь, с трудом вытаскивая ярко раскрашенные ноги.

Охотники рассказывали, что зимой наледь нарастает в высоту до пяти метров, скрывая подо льдом небольшие деревья и кусты, протягивается по всей долине ручья на три километра, вливается в реку и заполняет ее русло. Где же вода? Тощенький ручеек под берегом не в силах создавать такие наледи.

Удивительное, но почти обычное для мерзлой зоны явление: зимой воды на поверхность выходит больше, чем летом. Зимнее промерзание, сливаясь с вечной мерзлотой, выжимает воду наверх, она спешит выбраться из-под земли всеми возможными путями — появляется в русле реки снизу, в трещинах скал сбоку и даже выходит в более отдаленных местах, если сопротивление ее движению там меньше. Летом же растекается по глубоко оттаивающим слоям и скрыто от глаз фильтруется к подрусловым таликам Аллах-Юня. Здесь эту реку ласково называют Аллах-Юна́ или просто Юна́.

В густой лиственничной тайге за озерком много желто-серых оз.

Мы ушли к северу дальше всех жилых мест. Мы почти под «боком» у полюса холода — Оймякона. До Оймяконской впадины по прямой не больше трехсот километров. Но температура горных пород там даже на два градуса выше, («теплее»), чем в истоках Аллах-Юня.

Аллах-Юнь рождается почти рядом с Юдомой, здесь, в Восточном Верхоянье, в современных ледниках Сунтар-Хаята, на высотах около трех тысяч метров. Питаются обе реки дождями, снегом, талыми водами громадных ледников и подземными водами.

Через завалы и озы, через труднопроходимый молодняк лиственниц пробираюсь к большому ледниковому озеру. Поверхность озера тихая, зеркальная, с отражением обрывистых скал песчаников, с нешироким галечным пляжем. Пляж темно-бронзовый — значит, и здесь зимой изливаются железистые струи источника.

В глубокой котловинке ледникового озера у самой воды я делаю анализы. Тепло — плюс восемь градусов, температура воды источника — один градус, реки — три десятых.

Вдруг подумала: а если сюда ко мне сверху пожалует медведь? Два часа назад, на пологом склоне, среди обгоревших деревьев, метрах в двухстах, мы видели двух медведей. Ветер был от них. Я приняла большого за человека. Он стоял во весь рост на двух ногах у пня и будто что-то делал. Меньший ходил вокруг и мог сойти за большую собаку. Конюх, оказавшийся тогда почти рядом со мной, показал мне на них и сказал негромко:

— Медведи, видите? Ничего, проскочим. Сейчас не тронут, хотя медведи тут неспокойные. Ягод сейчас много. Главное, чтобы лошадей не напугали — понесут.

Лошади только немного волновались, слегка жались друг к другу. С оленями бывает хуже. Они обычно приходят в крайнее возбуждение даже от свежих следов зверя и чуть не срываются с поводов.

Что-то мне стало страшно. Анализы все же заканчиваю. Потом спешно собираюсь и почти бегу к своим.

У источника горит костер. Володя с Иваном готовят обед. Володя удивляется, что я так скоро. Одну бутылку с водой принесла с собой и расположилась делать анализ у костра.

— Замерзла, — говорю я на его вопрошающий взгляд, — вот и пришла.

По утрам уже кусты, жухлые травы, осока и нижние ветки деревьев в пышном инее. Днем все тает. А едва уходит день, земля начинает источать смертный холод. Странно, непривычно ощущение холода снизу; наступление его усиливается с каждой минутой приближения вечера и кажется неотвратимым. Похоже, что скоро может погибнуть все живое, сгореть в невидимом ледяном пламени. Мощно и неуклонно, с устрашающей силой начинает работать какой-то генератор вечного холода. Он проникает сквозь нас, кажется, пронизывает и вещи…

Мы привыкли, что земля всегда друг и защитник, укрытие от ударов и холода. В ней всегда спасение. Земля, источающая холод, — предательство. Чувство, подобное тому, когда в войну становилось враждебным небо и с него падали бомбы.

Кажется, никуда не уйдешь, нигде не спрячешься. По сторонам вздымаются мощные складки намертво промерзших исполинских хребтов. Под нами скованные холодом недра в триста — четыреста метров. Что-то похожее ощущается, наверное, при землетрясении — тоже предательство Земли.

На обратном пути у озера Аласуордах, когда мы подошли к нему, едва начало темнеть. Мороз приближался к пятнадцати градусам. Я посмотрела на часы. Они стояли. Хотелось, несмотря на начинающиеся сумерки, попытаться сфотографировать озеро. Фотоаппарат не работал. От мороза быть не могло: я держала его за пазухой. «Замерзла» и стрелка барометра-анероида. Неужели все испортилось сразу и я обезоружена? Такое совпадение.

Избушки нигде не видно. На нижних ветках лиственницы поодиночке, как каменные, тяжело и неподвижно сидят громадные черные глухари. Я хлопаю в ладоши. Птица не торопясь поворачивает ко мне голову. Иван целится с расстояния чуть ли не в полтора метра — при желании птицу вообще можно взять руками, он почти упирает в нее дуло своего ружья. Осечка. Не торопясь целится снова. Опять осечка. Ружье не работает. Я трясу ветку, и птица нехотя взлетает.

Что с нашими «инструментами»?

Эманация холода от земли, кажется, достигла здесь предела. Холод сверху и снизу — два начала соединились. Внутри у меня все заледенело, и тело уже не ощущалось. С каждой минутой вместе с холодом в меня проникала какая-то необъяснимая тревога. Это было что-то вроде психической атаки, постепенно усиливающейся. И дело, конечно, не в этих пятнадцати градусах: мне приходилось работать зимой в тайге и ночевать при тридцати — сорока градусах мороза.

И трудно представить, что в Тбилиси сейчас жарко и город полон хризантем. Хризантемы корзинами носят на головах смуглые, красивые мужчины, и на спине у них ходят мускулы в такт каждому их шагу. Хризантемы на тротуарах в ведрах и корзинах, в руках женщин, в окнах магазинов и домов…

Лошади будто чувствуют то стремительное и опасное, что происходит с землей и человеком: они убыстряют шаг и даже вроде как-то подпрыгивают слегка; бежать с грузом они не могут, а если бы могли, то, кажется, помчались бы…

Но все это недолго. Наваждение проходит. Мы, как и прежде, сидим на них, на этих небольших белых лошадках, покрытых инеем. И в инее наши шапки, в инее ресницы и волосы и даже лицо. И так же звенят котелки и ведро на Володиной лошади, и это теперь успокаивает. Все, как прежде, только мир вокруг выбелился, и, похоже, навсегда.

Все же скорее под надежный кров, к жилью или к тому месту, которое мы сделаем жилым.

Удивительно, что крохотный кусочек человеческого уюта — наши обживаемые на одну ночь, заброшенные, все в щелях «дома», дают ощущение надежности. И еще странно — ведь лошади ночами остаются без укрытия, но они тоже успокаиваются около этого утлого, непрочного пристанища.

Поздно ночью добрались в свой упрямый дом в поселке. Почувствовали его поистине нашим домом. Как-то проскочили в темноте места, где днем спотыкались. Подобное было когда-то в моей жизни: проснувшись в малюсенькой шустеровской палатке на леднике Двуязычном, в Центральном Кавказе, мы ахнули, увидев, через какие зияющие, глубочайшие трещины, бок о бок, одна к другой, прошли ночью в густом тумане. Днем и шагу сделать было нельзя.

Все мои аппараты утром работали. Вчерашний их саботаж остался загадкой.

Так глухи стали вечера, так темны ночи. В обратный путь выходим рано. Кое-где сквозь облака видны слепые звезды. Рассветает туго, туман, мороз. Грузимся молча. Потом туман поднимается, рассеивается, солнце незаметно слизывает цветы морозного инея. Слева и справа появляется слабое потрескивание — оттаивают травы. Теряется отчетливость и объемность каждой травинки. Острота утреннего свежего воздуха, казавшаяся такой щедрой, что ее должно хватить на весь день, пропадает. Все потухает, никнет, опадает. Гаснет сверкание обмерзших за ночь кустарников, матово жухнет лед в лужах.

Часам к двенадцати дня я постепенно, не слезая с лошади, снимаю с себя по очереди свитер, шерстяной джемпер и остаюсь в футболке с закатанными рукавами. Потом, когда нет сил терпеть жару, оборачиваюсь к Володе (его лошадь неизменно идет за моей), чтобы он проверил температуру пращой. Володя с напряженным и серьезным видом слезает с лошади, достает пращу и, будто священнодействуя, вертит ее. Сев на лошадь, запоздало удивляется — вот, оказывается, как жарко — и начинает раздеваться.

Мы насытились краем. Узнали его, немного даже изучили. Надышались запахами его рассветов и тишины, наслушались его ночей, полных неповторимых звуков. Начался наш путь домой.