Мы долго шли высокой террасой Аллах-Юня, вдоль подножия нависающей над нами скалистой террасы. Тропа крутилась над самым обрывом. В один ряд, как занавес, росли высокие тонкие лиственницы, а за ними в голубой паутине мелькали горы и скалы. Противоположный берег то приближался, то отдалялся.

Вдоль скалистой стены лежали небольшие озерца, метров по сорок — шестьдесят длиной; некоторые из них составляли цепочки, прерванные небольшими перешейками. Берега заболочены, окаймлены осокой и пушицей.

Было в озерцах что-то необычное. Для старичных они слишком малы, хотя и похожи на них, но не заметно ореола высыхания, да и терраса слишком высока. Но, что удивительно, во всем окружающем чувствовалось какое-то неуловимое движение. Озерца, несомненно, жили своей довольно интенсивной жизнью, только понять сразу, в чем она заключалась, было трудно. Камни вокруг, трава и нижние листья кустарников были окрашены разными оттенками охры — от светло-желтой в воде и на траве до темно-коричневой на камнях.

Не развьючивая лошадей, мы дали им попастись, взяли с Володей бутылки, походную лабораторию и термометры и пошли, почти прижимаясь, к скалистой стене обрыва, чтобы не замочить ног.

Темная, почти черная вода загадочно поблескивала среди высокой травы, и в нескольких местах раздавалось тихое бульканье. Еще бульканье, еще, как всплеск рыбы на рассвете в тишине, а вот даже непрерывное бульканье-курлыканье — стая пузырьков, теснясь, выпрыгивала на поверхность. Наконец главное — подводные пульсирующие струи. Субаквальные (подводные) выходы воды! Здесь, в небольших затонах, рыхлые и яркие отложения охры достигали полуметра — вода, значит, сильно железистая. Загадка озерков постепенно разгадывается. Желая проверить свои предположения, я подобралась к самой стене. От стены идет холод, тянет пронизывающей сыротью. Кое-где обрыв затянут мхом. Местами мох от тяжести воды отвалился, обнажив потайные пути движения тихих светлых струек. Они выкатываются, как слезы, по одной, двум капелькам, а иногда сразу помногу. Вода выходит местами и на сухих участках трещин.

Вот наконец и то, что я искала, — сливаясь, струи образуют небольшие потоки. Вода снова уходит в трещины стены или стекает вниз, поглощаясь грунтом, чтобы затем выйти где-то под водой в озерке. Тихие вздохи раздаются тут и там, скромно возвещая о ее прибытии под небо.

Вот эти вздохи, бульканье воды и слабое перешептывание струй по скалам и создавали, очевидно, то ощущение необычного, что так заворожило меня.

Значит, эта массивная, несомненно мерзлая стена пронизана трещинами — талыми путями, по которым крадутся неустойчивые, незримые струи. Капля за каплей они создают озерца и поддерживают с ними связь по разветвленной сети таликовых трещин. И похоже, что зимой озерца промерзают не полностью. Во всяком случае, за таличок под ними я ручаюсь.

Мы сели на лошадей и двинулись дальше. Неожиданно начались луга. Трава казалась жесткой, однако лошади, разбираясь в ней, несомненно, лучше нас, а может быть просто стосковавшись по настоящему корму, жадно хватали ее, жевали на ходу, тряся головами, и поспешно догоняли ушедших вперед.

У перехода через небольшую речку, впадающую в Аллах-Юнь, мы увидели избушку, обычную, бревенчатую, с вырезанным в бревнах маленьким квадратным окошечком. Помня о близости редкостных лугов, решили здесь заночевать.

Володя занялся хозяйством. В последние дни ему приходилось это делать, хотя обязанности повара не совсем его радовали, и делал он все со смущенным и недовольным выражением лица, но я на это теперь не обращала внимания: я знала, что, по мнению мамы, это необходимо для утверждения серьезности дела.

Наш конюх-проводник Семен Иванович, человек немолодой, с седым ежиком волос и глубокими усталыми глазами, взял ружье, и только мы развьючились, отпустили лошадей, как послышались выстрелы, и он появился, держа в каждой руке по нескольку белых куропаток.

Володя покосился на куропаток.

— Ты чего? — спокойно сказал Семен Иванович. — Я тебе их и не доверю. Сам все сделаю. А ты учись, все небось пригодится. И кашу научись наконец варить, а то я еще раз погляжу и заберу от тебя это дело. Думаешь, твою кашу есть приятно? А начальница мне часть твоей зарплаты передаст. Верно? — Он подмигнул мне.

Никакого впечатления на Володю эта угроза не произвела, и ничего в ответ не последовало.

Вечер был обычный, на маленьком, прибитом к стене столике — свечи. Раскаленная докрасна железная печка дрожит от упругих вихрей бешеного пламени. Удобств в житейском понимании у нас маловато. Спим мы на голых досках, спальные мешки тонки, как блины. Рубить ветки некогда, да и нет их, ели встречаются редко, а у лиственницы ветви высоко. Усталость всегда очень велика: каждый день у нас позади несколько десятков километров пути, крутые тропы, два-три перевала и несколько бродов.

Но что такое комфорт? Совокупность бытовых удобств? Не только. Я прочитала как-то у Даля, что комфорт — это удобство, приволье, домашний покой. Но если дом наш, хотя и временный, — мир наш, то покой в этом мире и приволье в нем — наш комфорт.

Утром пришло ко мне ощущение чего-то необычайно радостного. Я вскочила, выхватила потник из окошка и… замерла. В черной раме возникла картина свежего, ликующего таежного утра. Солнца еще не видно, но лучи его уже сидят на гребнях гор и вот-вот готовы соскользнуть вниз, как на салазках, а ручей полон холодной голубизны и чуть-чуть прикрыт туманом. Золотые лиственницы беспечно разбрасывают по ветру свои сыпучие одежды, и красные гроздья-цветы рябины затаенно висят среди подмороженных и уже почти коричневых листьев. И каждый куст ивняка обряжен по-своему. Где-то высоко вверху сияет крошечный кусочек раннего неба.

Иду умываться к ручью и вижу, как мое лицо в воде смешливо морщится от сбегающихся и разбегающихся струй. Желтая трава смерзлась, сжалась комочками, и нога в сапоге мягко продавливает ее, еще неустойчивую, податливую твердость. Вот и дохнула тайга морозным приветом!

Среди радостей, которые даны человеку в жизни, радость бытия в природе далеко не последняя.

Кто-нибудь, наверное, назвал бы эти наши избушки жалкими. Я никогда не назову. Нет жалких избушек, любой приют прекрасен. А как живописны их замшелые двери и выгоревшие травы на крыше!

Кто-то, может быть, назвал бы и наших лошадей, этих небольших, часто шершавых от засохшей грязи, добросовестных милых тружениц, жалкими. Я не назову. Они умны и отдают все свои силы на наше, на любое дело, которое им поручат. Они прекрасны в доверии к человеку и в стремлении ему служить.