Пришел Шугов, и мы снова стали говорить о гибели жука. О том, что надо бы. Что сделали бы сейчас. Что можно было бы сделать. Потом заговорили об анабиозе вообще.

Среди многих чудес, что творит наша хозяйка — вечная мерзлота, самое удивительное, наверное, — это ее способность «заколдовывать» живые существа и сохранять их в нетленном виде тысячелетия. Вечная мерзлота — уникальный природный холодильник.

Когда-то по берегам рек, как и сейчас, росли березы. Весной они так же покрывались крупными красно-зелеными почками. Лиственница зажигала на концах своих веток бледно-зеленые лучики-фонарики. Среди деревьев бродили громадные, все в рыжеватой шерсти животные, они обирали хоботом и почки, и молодые побеги деревьев. В половодья бурные северные воды неслись, подмывая берега. В берегах таял лед, огромные глыбы льда тяжело обрушивались вместе с берегом, погребая завязших в предательском плывунном иле рыжих гигантов. Они погибали, не в силах выбраться из засасывающего их ила. Холод охватывал большие беспомощные тела. Наступало охлаждение, замерзание…

А потом прошли тысячелетия. Так их, мамонтов, и нашли в том же положении — лежа, стоя, полусидя, с отчаянно задранной или понуро опущенной головой. Между их зубами и в желудках оставались свежими трава, березовые почки, мхи и молодые побеги.

Среди находок вымерших животных больше всего найдено мамонтов, значительно меньше — шерстистых носорогов. В Нижнеудинской пещере были обнаружены песцы и лемминги, живущие теперь намного севернее. Там же лежали и значительно более древние остатки давно вымершего шерстистого носорога, погибшего примерно десять тысяч лет назад. Трупы носорогов были обнаружены и в долине реки Хылбуй в Центральной Якутии, и в некоторых других местах. Мамонтов начиная с XVII века в нашей стране было найдено более трех десятков, все в разной степени сохранности — целиком или только их части. Мамонты лежали и «сидели» в мерзлых илах берегов рек — на Вилюе, Алазее, в дельте Лены, в устье Енисея, Яны, Индигирки, на Таймыре, в Тазовской губе, на побережье Северного Ледовитого океана, на Новосибирских островах…

Но большее их количество, конечно, не обнаружено. Безлюдье и пустынность мест тянулись на тысячи километров. Те же лиственницы и березы встречали неподвижных пришельцев из тьмы времен, да хищники набрасывались на свежую добычу, когда река, спрятавшая зверя, снова открывала его всему живому.

Хищники первыми находили ископаемых гигантов. Трупы носорогов и мамонтов нередко были объедены ими. Значит, пища была пригодна для еды. У мамонта села Березовки, которому посчастливилось сохраниться почти полностью и попасть в Зоологический музей Ленинграда, и у мамонта с реки Сага-Юрях песцы почти отъели хоботы. Местные жители дельты Лены использовали кожу, сало и кости размытого там мамонта в своем хозяйстве. У некоторых носорогов и мамонтов сохранились внутренности с пищей.

Человек обживает сейчас последние необитаемые пространства. И много встреч предстоит ему, кто знает, может быть, с существами, никем еще не виденными.

Хотя находка трупов неизвестных животных, даже прекрасно сохранившихся, удивительна и необыкновенна, но ее все же нельзя сравнивать с находками, сделанными в древних могилах, когда, открыв не потемневшие от времени доски, можно увидеть человека, будто только сегодня туда положенного…

В дельте Лены есть маленький остров Столб — это огромная полосатая глыба, наклонно торчащая из воды. За глыбой лежит желтый песчаный шлейф острова в серо-голубых пятнах болотцев и западин, отражающих небо. В этой вселенной воды и плоской земли остров Столб как камень, брошенный в гущу извилистых ленских проток. На него ориентируются рыбачьи лодки и пароходы, а зимой — собачьи упряжки. Вокруг мощное течение могучей реки, весной сумасшедший напор льдов, зимой метели с полюса.

Было ветрено и свежо, когда я спрыгнула на рыхлый песок с низкой, едва не черпающей воду старой фелюги. Обрыв поднимался на несколько метров вверх, были видны слои песка — светлые, темно-желтые и красные, среди которых тут и там торчали узкие гробы… Некоторые наполовину вылезали из своего ложа и нависали над тропой.

Потом, к вечеру, мы сидели у моря на плавнике, на добела отмытых морем и непогодой деревьях, деревьях-скитальцах, деревьях-неудачниках, когда-то принесенных сюда из дальних краев. Впереди в солнечном тумане, казалось, плыл к нам навстречу один из островков, подернутый седой вуалью, со множеством темных невысоких мачт. Это остров Могильный, почти сплошь покрытый старыми деревянными крестами. Утрами, когда на крестах висит туман, кажется, что это они рождают его и от них поднимаются в холодное небо прозрачные, невесомые облака.

Две пожилые рыбачки местной рыболовецкой бригады рассказывали, как в одну из весен в высокую воду движущиеся льды разломали этот остров, как кусок пирога, и как среди серых, поблескивающих на солнце льдин, неспешно поворачиваясь вместе с ними, плыли открытые гробы с лежащими в них людьми, будто только что принесенные сюда из вечности неизвестными руками и пущенные в это таинственное плавание.

Ярко светило незаходящее солнце, море казалось черным, вокруг острова плескались мелкие ершистые волны, и можно было представить, как они уносили эту страшную ношу.

Труп сподвижника Петра Первого Александра Меншикова, удачливого весельчака в первую половину его жизни, а потом сосланного в Березов на Оби, был найден нетленным через девяносто два года после погребения. В олёкмо-витимской тайге в мерзлой заброшенной штольне пятнадцать лет спустя после смерти обнаружили труп «копача» — старателя-одиночки, тайно добывавшего в ней золото. Человек казался только что умершим. Почти живым выглядел и якут в одном из поселков Центральной Якутии, пролежавший на кладбище в мерзлоте сто шестьдесят три года. Он был предком одного из наших сотрудников.

Подобные находки бывали и на американском севере. В Канаде, возле Гудзонова залива, река Хей размыла гробы с совершенно сохранившимися трупами двухсотлетней: давности. Труп давно погибшего моряка еще в начале XIX века нашли на Южных Шетландских островах.

Интересны находки и вне страны мерзлоты, среди так называемой пещерной мерзлоты. Наши современники находили древнего человека и животных при раскопках курганов скифской эпохи на Алтае. Возраст захоронений был примерно две тысячи лет.

Можно себе представить, какой суеверный ужас наводили когда-то на пришлых в Сибирь с запада людей все эти нетленные трупы! Были и страх, и религиозный экстаз, и вера в чудеса, и в святость похороненных.

Часть новых домов в Якутске выстроена на месте старого кладбища. Шугов еще при первой нашей встрече, на аэродроме, вспомнил об этом. Новоселы иногда действительно обнаруживали у себя в подполье этих древних свидетелей давно ушедшей жизни.

В начале века на Чукотке, на реке Анадырь, тоже в гробах, были обнаружены трупы казаков, современников Петра Первого и Екатерины Второй.

Но, увы, все умершие оставались умершими. А вот крошечные, невидимые спутники рыжих гигантов оживали. В слизи хоботов мамонтов, в вечномерзлой толще находили оживавших затем бактерий. На недавно обнаруженном шандринском мамонте оказались личинки неизвестного ранее науке желудочного овода. Оживали и бактерии, взятые с глубины сорока пяти метров на побережье Северного Ледовитого океана. Возраст таких существ составлял несколько десятков тысяч лет.

Вечная мерзлота сохраняет от разложения тела животных и человека потому, что скованные холодом бактерии не могут вести свою разрушительную работу.

Примерно после трех тысяч лет анабиоза (ana — обратно, bios — жизнь) ожили обнаруженные в вечной мерзлоте пятьдесят видов водорослей, пятнадцать видов бактерий, крошечные, диаметром в три десятых миллиметра, рачки хидорус. Рачки остались жить и были привезены в Москву. Через несколько месяцев после оттаивания ожили и проросли мхи из тех же образцов (Сковородино, Дальний Восток), что и рачки. Ожили споры грибов.

Одно из самых любопытных оживших существ — небольшая, длиной десять сантиметров, ящерица углозуб, встреченная совсем недавно во льду колымской тундры на глубине одиннадцати метров. Углозуб спокойно спал сто лет, это ученые подтвердили радиоуглеродным методом. Заснув, как всегда, на зиму, он продлил сон на десять своих жизней — живет этот углозуб десять-пятнадцать лет…

Глубокий покой — так можно сказать об анабиозе. Предельно глубокий покой. Причина анабиоза — крайняя потеря воды при очень высоких температурах, при низких (замораживание) и при повышенном содержании солей. Анабиоз — способность организма переносить прекращение всех физиологических процессов или предельное их замедление и восстанавливать нормальную жизнедеятельность. Больше всего удается проявлять его пока существам простейшим, мельчайшим, часто невидимым.

Мы сидели у нас в избушке. Володя, пригнувшись к низенькому окошечку, взвешивал бюксы с высушенными и сырыми грунтами, принесенными из шурфов. Как всегда, молчал и слушал. Слушать он умеет — в этом ему отказать нельзя. Шугов сел на Володину койку, как Будда, скрестив ноги, и уставил на меня, не мигая, свои светлые глаза.

— Для жизни обязателен обмен веществ, — сказал Шугов. — Нет обмена веществ — нет и не может быть жизни. Так нас учили, кажется? А что же здесь?

— Получается, не совсем так. И потом речь пока идет, к сожалению, только в основном о простейших, иногда о засыпающих на зиму пресмыкающихся. О насекомых. Зимняя спячка — не анабиоз, хотя некоторые ученые и склонны считать ее разновидностью анабиоза. Но при спячке происходят процессы обмена веществ, а при анабиозе нет.

— Насекомые, ящерица, ваш жук — это все обнадеживающе, — сказал Шугов. — Но что дают лаборатории?

Обмен веществ может быть приостановлен. Прекращен. Анабиоз — не смерть. Если признать, что анабиоз — смерть, и знать, что возможна обратимость этого удивительного состояния, значит, отрицать смерть, а это невозможно. Но дело в том, что анабиоз — такое состояние, при котором живое тело может возобновлять свои функции, как только появятся условия, нужные для жизни.

— Что-то сложно.

— Непривычно. Нам трудно представить замедленную жизнь, такой беспредельно глубокий покой, который длится пусть даже не тысячи лет, а хотя бы десять, хотя бы год.

— Год — это проще. У некоторых животных спячка, как мы знаем, длится более полугода.

— Зимняя спячка приучает животных к длительному переохлаждению. Тот, кто засыпает на холодное время, лучше переносит анабиоз и восстановление жизни после него.

В спячке проводят в земле зиму тритоны, суслики, бабочки. Шутка ли — при морозе минус сорок градусов! Организмы удивительно приспосабливаются к отсутствию воды и пищи, к страшному холоду, наконец. И одно из замечательных приспособлений — это то, что количество воды в организмах в спячке уменьшается. Половину и даже три четверти воды теряют без угрозы для жизни семена растений, черви, моллюски, некоторые насекомые и земноводные. А это помогает им переносить анабиоз.

Многие мелкие водные животные вмерзают в лед каждую зиму. При оттаивании они оживают. Есть такие черные рыбы Аляски — даллии; говорят, они есть и на Чукотке. Их можно разломить, так они каменеют, вмерзая в лед реки, а оттаивают — и пожалуйста — оживают. Эти черные рыбы могут даже повышать температуру своего тела до двадцати двух градусов, когда вода вокруг охлаждается до шести с половиной! Чем не великолепный организм, эта рыба, и как она обязательно, во что бы то ни стало хочет выжить!

Восемь месяцев проводят в Таймырском озере круглые черви при температуре минус двадцать градусов. А как приспосабливаются к крайне неблагоприятным условиям мучные черви! Искусственно охлажденные до минус десяти градусов, они остаются жить, но потребляют в десять раз меньше кислорода, чем обычно. Потому что его просто нет. Не хватает. И они приспособились.

Шугов сидел чуть покачиваясь, в той же позе Будды. От глубоких теней на его щеках узкое лицо казалось острым, будто вырубленным из камня двумя-тремя ударами.

— Почему не все могут выжить? Почему не выживают высшие животные? При замерзании живых тканей внутри клеток и во внутриклеточном пространстве образуются кристаллы льда. Помимо того, что кристаллы губят клетки, раздвигая их, они через стенки вытягивают из протоплазмы воду для своего роста и, таким образом, высушивают живое вещество, сгущают клеточный сок. Протоплазма обезвоживается, нарушается связь между молекулами, происходит коагуляция коллоидов и необратимое разрушение белка. Вот почему, чем меньше воды в организме, тем лучше он переносит анабиоз и восстанавливает жизнь. В организме высших животных много воды.

— А что-то вы сказали о высоких температурах?

— Анабиоз при высыхании. Я имею в виду опыты предельного высушивания в вакууме. Совершенно поразительна жизнестойкость бактерий, которых высушивали, а потом еще замораживали и держали почти при температуре абсолютного нуля, что-то около минус двухсот семидесяти трех градусов, и… организмы оживали!

Много раз можно удивляться чуду живой воды. Старая сказка о живой воде — откуда она? Вода для анабиоза — враг. Прибавление воды и создание нормальной температуры возвращают жизнь!

— Что лед разрушает ткани, это даже мы с Володей помним с четвертого класса, верно, Владимир? — сказал Шугов. — И что вода, замерзая, расширяется. И об анабиозе, вроде, немного знали. А сейчас как вновь.

Володя не шелохнулся. Он сосредоточенно делал самое трудное и ответственное, с его точки зрения, дело — следил за стрелкой весов.

Очень низкие температуры после предварительного высушивания выдерживали споры, бактерии, мельчайшие организмы — коловратки, жгутиковые, дрожжи, некоторые грибы. К высоким температурам они приспособляются обезвоживанием, к низким — переохлаждением, что почти одно и то же, потому что замерзание обезвоживает. В результате — полная остановка деятельности всех функций.

Шугов потер лоб.

— Сейчас, сейчас. Вспомнил! Вы мне вчера говорили о фундаментах и о том, что вода в грунте замерзает не сразу и от количества этой оставшейся, еще не замерзшей воды в какой-то мере зависит, выражаясь инженерным языком, несущая способность грунтов — нагрузка, которую они могут выдержать. И чем сильнее промерз грунт, тем меньше в нем остается незамерзшей воды и тем больше он может выдержать. Может быть, и здесь что-то связано с незамерзшей водой?

— Да! Хотя не совсем то, и в аналогии слишком большая натяжка, но что-то здесь есть общее. Роль незамерзшей воды в самом деле велика и в биосфере, и в литосфере — в горных породах. Мы говорим, конечно, о незамерзшей, свободной воде, причем для анабиоза это уже не физико-химическая вода, а биологическая. В капиллярах организмов она остается и, по-видимому, помогает восстановлению жизни.

Шугов сказал задумчиво:

— Удивительно мы живем. Есть на свете интереснейшие проблемы, задачи, увлекательные науки, которые ждут своих исследователей, ждут людей, которые приходят в жизнь, а мы смолоду не всегда знаем, что хотим делать. Вы представляете, как это досадно? А когда истрачены силы, ушло время, мы осознаем, что шли не туда. Я это не к нашему даже разговору говорю, — он махнул рукой, — то есть не о себе. А вообще, об очень многих людях. Многие находят себя не сразу или совсем не находят и какие потери от этого, какие потери!

— Эти потери не всегда зависят от нас.

— Так как все же идет замерзание? — тихо спросил Шугов.

— Опыты проводили так: живой организм охлаждали до нуля градусов, затем переохлаждали еще дальше — ниже нуля, доводя иногда температуру до минус десяти, до так называемой критической точки, когда начинается образование кристаллов льда, замерзание жидкости в сосудах и капиллярах. Потом происходит скачок — выделяется скрытая теплота — это вы знаете из физики; температура тела сразу поднимается, но не до нуля, а примерно до минус полутора-двух градусов, потому что жидкости не дистиллированная вода и температура их замерзания ниже.

Охлаждение идет теперь снова от этих величин, но уже не до минус десяти, а меньше, до четырех-четырех с половиной, когда уже наступает смерть. Это точка смерти, как говорят равнодушные наблюдатели. Точка смерти. Точки смерти различны для разных случаев, для разных организмов и зависят от многого — от возраста организма, от количества воды в нем, привычки к охлаждению, наследственности, скорости действия холода…

Смерть — необратимый процесс. Анабиоз же начинается еще до приближения к критической точке, он включает в себя скачок и продолжается вплоть до точки смерти… Критическая точка, то есть та, что была до скачка, не всегда минус десять, она может быть и меньше, а точка смерти еще зависит от скорости роста кристаллов и скорости высыхания живых коллоидов тканей…

Нет, Шугов не выдержал, вскочил.

— Бр-р-р… Как вы можете?! Ну куда вы влезли? Подумайте! Все эти скачки и точки смерти вам совсем не подходят.

Я смутилась. Неожиданно вступился Володя. Страшно нахмурив брови, не глядя на Шугова и не поворачивая головы — бычок, готовый ринуться с поворота, он сказал низким, обидчивым голосом:

— Почему это не подходят? Очень даже подходят…

Шугов несказанно удивился:

— Смотрите, защищает. Может, ты сам займешься этими делами? Или даже оживлением?

Но Володя, истратив весь запас решительности, снова стал самим собой и теперь сопел.

Шугов сказал волнуясь:

— Вы так спокойно говорите, что страшно слушать — точка смерти!

— Вы видите, здесь это все рядом. Что делать…

— Что вы еще хотели сказать об анабиозе? Есть хоть какие-нибудь перспективные намеки?

— Разве не существенно, что установлен такой важный факт — возможна полная остановка жизни, ее перерыв и возобновление? Но помимо той беды, что делают кристаллы льда при своем образовании, вода после их таяния уже не может всасываться тканями, она вытекает, и организм гибнет. Понимаете — опять-таки от обезвоживания!

— Но какие все же перспективы таких работ?

— Существует одно очень интересное явление. Называется оно витрификацией. Как вы знаете, известно три состояния вещества (кроме плазмы): твердое, жидкое и газообразное. Теперь в твердом веществе различают два состояния — кристаллическое и стеклообразное. Образование стекловидного тела и называется витрификацией. Если быстро охладить организм, то жидкость проходит предел переохлаждения, или критическую точку, быстро, кристаллы льда не успевают появиться (из-за уменьшения энергии теплового движения молекул и от того, что вязкость жидкости все время от холода увеличивается), и она переходит в стекловидное состояние. При витрификации живая протоплазма не разрушается. И если потом так же быстро организм оттаять, он сохраняет жизнеспособность и оживает!

Дрожжи, мхи, сперматозоиды и мышечные волокна, быстро замороженные в жидком воздухе до минус ста девяноста градусов и потом так же быстро оттаянные (не важно, сколько времени они были мерзлыми — вот что удивительно!) — оживали. Вот это, по-видимому, очень обещающе.

Искусственно охладили гусениц мотылька, и они двадцать суток пробыли при температуре минус тридцать — пятьдесят три градуса. Дыхания не было. Получается, что дыхание вроде и не необходимо для жизни. Жидким гелием даже при температуре минус двести шестьдесят девять градусов и жидким водородом при минус двести пятьдесят три градуса замораживали микробов, семена, грибки, споры мхов, и все они оживали после всасывания воды и получения нормальной температуры.

— Я не понимаю, зачем создавать такие неестественные условия, — сказал Шугов, — такие низкие температуры, зачем все эти минус двести шестьдесят девять градусов, почти абсолютный нуль?! Почему не проводить опыты при температурах, скажем, минус пять — десять градусов, то есть тех, что есть в природе, может быть, тогда ожили бы не только мхи и микробы? Кстати, и рачки то эти, хидорус, может, потому и ожили, что там, в вечной мерзлоте, было не минус двести шестьдесят девять, а каких-нибудь три-четыре градуса, нет? Может, и что-нибудь поинтереснее бы ожило?

— По-видимому, нужно было выяснить предел выживаемости. Сейчас хотят знать, какие процессы обмена веществ возможны в совершенно замерзшем живом организме, превращенном в кусок льда. Оказывается, такие организмы есть, они допускают полное замерзание воды, например гусеница кукурузного мотылька. У таких организмов процессы вымораживания обратимы. И вообще, кажется, сейчас уже не полностью отрицается возможность анабиоза при кристаллизации значительного количества воды в организме.

— Мне почему-то кажется, что ваш жук все равно погиб бы, это я не для позднего утешения говорю. Что-то здесь есть.

Я кивнула. Есть какие-то не совсем ясные причины, от которых через три — пять дней погибали многие ожившие после анабиоза.

— К сожалению, как показали опыты, у более крупных животных при большем количестве воды в тканях скорость охлаждения уменьшается и наступает кристаллизация. Витрификации у них не получается. Однако вода способна переходить в стекловидное тело — это было установлено рентгеном, но получить его трудно: кристаллизация воды наступает быстро.

— Так надо работать над витрификацией воды и крови, — сказал вдруг Володя. — Я вижу, что это самое главное.

— Слушайте, он прав, главное применение ее будет, наверное, в медицине.

— Еще бы. Пересадка органов, операции в так называемой гипотермальной обстановке — это ведь давно уже, как говорят, взято на вооружение хирургами. Филатов пересаживал охлажденную роговицу глаза трупа в живой глаз и полностью излечивал больных. Безнадежно слепой прозревал. Филатов использовал и свойства охлажденной ткани для лечения волчанки (видимо, это от изменения ферментов), туберкулеза легких, язвы желудка, кожного рака, псориаза, радикулита, люмбаго и многих других заболеваний. Явления анабиоза используются при изготовлении сухих живых вакцин, в животноводстве — для сохранения сперматозоидов, да мало ли где еще. Все еще только начинается.

Я встала и прошлась по темной уже почти избушке. Свет мы не зажигали. Володя уже не работал и сидел не шевелясь.

— Увы, ткани высших животных погибают задолго до образования в них льда. Нарушается кровообращение и терморегуляция. По-видимому, кристаллизация разъединяет молекулы живого вещества. При частичном замерзании происходит еще воспаление и омертвление тканей. Чем сложнее организм, тем больше взаимосвязей сопутствует такому его потрясению, как замерзание. Однако дело опять же в скоростях, в быстроте замерзания.

Был такой очень интересный опыт: собака (конечно, усыпленная) четыре часа оставалась при нуле градусов без кровообращения и дыхания. Жизнь потом восстановили переливанием крови от другого животного.

Витрификация очень перспективна для искусственного замораживания, пока хотя бы отдельных органов, нужных для пересадки. И вот что очень важно: чем полнее и быстрее наступил анабиоз, тем больше шансов на оживление!

И еще, чем ниже температуры и больше время их действия, тем меньше выживаемость организмов. Поэтому нелегко найти в вечномерзлой толще среди замерзших ископаемых такие, которые оживут. Кроме того, ведь надо, чтобы они замерзли в живом виде, а не умерли до замерзания.

— А говорят и уже пишут теперь, что можно заморозить человека и потом оживить, верно? — спрашивает Володя.

— Это совсем особый вопрос, меня на него сейчас не хватит. Завтра.