Мы вьючим лошадей у нашей «гостиницы». Нас пришли проводить несколько человек взрослых, ребятишки и почти все собаки поселка. Погрузка идет долго. Почему-то рвутся постромки, не подходят для вьючных ящиков седла, оказываются рваными потники; за всем этим конюх куда-то ходит. Выезжаем около десяти часов утра.

Лошадки низкие, и это хорошо: на них легко, почти на ходу, вскакивать и снова соскакивать с седла. Помню свою тоску — московский манеж, где лошади громадные — стремя мне выше груди и морда где-то высоко над головой, а выражение ее гордое и пренебрежительное.

Эти лошадки удобные, только безмерно усталые. Отдыхать им некогда, работают они на износ — все со стертыми спинами. Они почти единственный транспорт здесь летом между приисками, на них же разъезжают работники по служебным делам. Лошадей не хватает. Мне отдали своих верховых лошадей главный геолог и его помощник.

Идем вдоль Юдомы по тем местам, где плыли в лодке за конями. Но с берега все выглядит иначе, чем с воды.

Пейзаж неожиданно изменился. Хотя вокруг все те же гористые берега, поблизости уже нет пышных зарослей тополя и ивы. Тонкоствольный, худосочный лесок, какой-то крайне истощенный, почти бесхвойный, местами сухой, в два-три метра высоты, весь просвечивающийся жалкой, болезненной наготой. Лес палок, хотя местами эти палки еще покрыты бородатыми лишайниками и стоят так тесно друг к другу, что сквозь них не пройти и приходится объезжать.

Впервые встретился ландшафт, похожий на марь. Марь — это обычно узкие и высокие (часто до пояса) кочки, покрытые веерами жесткой осоки и пушицы, как маленькими пальмами. Марь — необходимый штрих «портрета» вечной мерзлоты, будь то забайкальское мелколесье или среднесибирские болота. А здесь на широких и высоких кочках, как на пьедесталах, растут тоненькие и хилые лиственницы. Под стволами в «пьедесталах» свежие разрывы корней. Обследую. Видимо, корни собирают влагу и под ними происходит сильное избирательное пучение. Неокрепшие корешки рвутся при пучении, но это не мешает дереву расти. Записываю: особая марь — лесная.

Въезжаю в полосу, словно в поток кустов низкорослой березы, и придерживаю лошадь, чтобы взглянуть на реку. Хочу понять, чем все же так привлекает внимание пейзаж. На противоположном берегу невысокие горы, ближе лежат острова, и все исчерчено штрихами наклоненных в разные стороны деревьев. Во всем этом есть какое-то скорбное и неотразимое очарование. Типичный, классический «пьяный» лес страны вечной мерзлоты. Мерзлота здесь в двадцати — тридцати сантиметрах от поверхности. Корни деревьев распластаны по поверхности и поэтому ненадежны, а на кочках еще и оборваны пучением.

Бежит Юдома в холодных берегах. А над рекой все строже и угрюмее обрывы обнаженных пород и свисающие со скал тоненькие ниточки водопадов — это в засуху-то!

Встречаем небольшие торфяные бугры, некоторые из них просели, в котловинках видны полоски грязноватого льда. Мелкие кустики березы, голубика, брусника и багульник на плотном торфяно-моховом покрове, рассеченном морозобойными трещинами.

Почти каждое мерзлотное явление, известное мне ранее, когда я угадываю его на местности, нередко кажется измененным. Существующие объяснения его происхождения начинают казаться спорными. В таких случаях быстро вспоминаешь и переосмысливаешь все, ищешь доказательств либо в пользу известного, либо в пользу своего нового вывода. Здесь другая земля, другой климат, своя родина для каждого маленького «детеныша» мерзлоты. И я жду встречи с каждым из них, как встречи первой и единственной. И каждый раз повторяется узнавание-сомнение: тот ли это детеныш, о котором думалось? И когда по главным приметам, как по родимым пятнам, вижу — он, ищу в нем черты только этой земли.

Было бы хорошо ехать просто любуясь окружающим, смотреть вокруг — на горы, небо, воду и землю и красные прутья тала с сизым налетом. Ехать со своими сокровенными думами, ощущая только легкие толчки крупа лошади под седлом, натягивая уздечку, когда лошадь спотыкается о камни, и просматривать до дна быстро текущие горные ручьи.

Но на всю эту тихую, спокойную красоту я смотрю только мимолетно. Главное сейчас — это смотреть и понимать, смотреть и изучать, запоминать, рассматривать тщательно каждую мелочь, детали.

Записываю, зарисовываю, не задерживая движения, редко замедляю его и только иногда останавливаю (бывает и на день), если увижу что-нибудь очень интересное. Тогда ухожу далеко в сторону со своей сумкой и лабораторией-ящичком через плечо, а Володя выполняет свое задание.

Проводник в это время тоже делает что-нибудь свое — кормит лошадей, перевязывает вьюки или охотится. Не торопясь, он ходит кругами, как собака выискивая дичь, и, бывает, стрельнет куропатку или утку, если от реки близко и легко потом достать. Я испытываю острое ощущение необычайной ценности каждой минуты и каждого часа такой моей жизни. Кажется, что это ее истинные дни и они стоят многих лет. В любую минуту могут, конечно, появиться неприятности и трудности, опасности и может потребоваться напряжение всех сил, но так и надо, все естественно, и настоящее благодатно.