Мы постарались, хотя и по необходимости бегло, осветить основные проблемы, связанные с темой меньшинств. Но у читателя возникает естественный вопрос: Что же дальше? Что будет-то с меньшинствами? А если с меньшинствами все будет хорошо, то что будет с нами, с большинством?

При всей неимоверной сложности (а по сути, невозможности) сколько-нибудь обоснованного предсказания, попробуем все-таки представить себе, что будет, когда и если меньшинства победят.

Что означает это «победят»? В схеме на стр. 28, к которой мы уже неоднократно обращались, представлены четыре варианта поведения членов групп меньшинств и, соответственно, самих этих групп. Вариант ассимиляции исключает победу, это растворение меньшинства в большинстве, то есть в терминах борьбы, по сути, сдача меньшинства на милость большинства – победителя.

Вариант с мультикультурализмом также исключает победу; это игра на поле большинства и по правилам большинства, которое оказывается склонным к компромиссу и допускает ограниченную возможность реализации меньшинством своих специфических ценностей, установок, жизненных форм в сферах и областях, не играющих определяющей роли в обществе. Например, можно молиться в мечети или крутить молитвенное колесо в дацане, или даже построить себе вудуистскую молельню. Можно ходить в халате и остроконечной шапке, можно носить юбку из банановых листьев, можно одеть чалму, феску, тюрбан. Но мораль большинства диктует границу: нельзя быть одетым слишком много (нельзя скрывать лицо) и нельзя быть одетым слишком мало (например, женщина в одной только юбке из листьев, или мужчина, одетый в один только стручок на пенисе). Здесь мультикультурализм достигает своей естественной границы, потому что с точки зрения морали большинства это либо непонятно (зачем прятать лицо), либо неприлично.

Еще одно яркое проявление мультикультурализма – это гастрономический мультикультурализм. Можно пойти поесть по-китайски, по– гречески, по-индийски, непальски, бразильски и т. д и т. п. Только отчитываться перед финорганами и санинспекцией соответствующий ресторан будет по-европейски, то есть согласно нормам, установленным большинством.

При всех добрых намерениях европейских политиков и интеллектуалов, желающих позитивно преодолеть мрачное наследие колониализма, поделиться с бывшими рабами и недочеловеками своим культурным наследием и разделить их культуру, ничего серьезного из мультикультурализма не получилось. Вышло нечто вроде этнографического парка, экспонатами которого следует, как предписывает терпимость и политкорректность, восторгаться, и не дай Бог сказать что-то по существу.

Ну, а то, что можно было коммодифицировать, то было коммодифицировано.

Мультикультурализм нельзя считать победой меньшинств. Это тоже сдача, но на условиях, более почетных, чем в случае ассимиляции.

Остаются две опции: экспансия и геттоизация. Относительно экспансии мы говорили в разделе, посвященном радикализации как этапу процесса формирования группы меньшинства и пришли к естественному выводу о том, что экспансия в масштабах всего общества, то есть распространение свойственных меньшинству норм, ценностей, институтов на общество в целом лишает меньшинство его «меньшинственного» статуса, и начинаются процессы, которыми никакая социология меньшинств заниматься не будет. Это как в сказке – волк грянулся оземь и превратился в царевича; волк – предмет зоологии, но царевичем зоология заниматься не может.

Конечно, успешная экспансия в социетальном масштабе – это победа меньшинства, но победа ценой его исчезновения путем трансформации в большинство.

Остается геттоизация – на мой взгляд, единственная возможность для меньшинств победить, сохранив самотождественность.

Гетто – это не обязательно группа изгоев, гетто – это группа тех, кто живет иначе. Мы постоянно сталкиваемся с фактами, демонстрирующими падение авторитета государств, наций и прочих крупномасштабных социальных структур как основания идентификации. Мы говорили об этом, в частности, при рассмотрении этнических, сексуальных и сетевых меньшинств. Меньшинственная идентификация часто отрицает гражданскую или делает ее иррелевантной.

Меньшинства во все большей степени становятся основанием самих себя. Они ни к чему не примыкают, не вписываются в качестве субструктуры в какую-то из крупномасштабных структур. Основанием интеграции крупномасштабных сообществ обычно является либо ценностный консенсус, либо систематическое насилие. Для меньшинств консенсус исключен, а применение насилия по отношению к ним в современном обществе сопряжено с огромными, часто неприемлемыми издержками для тех, кто к этому насилию хотел бы прибегнуть. Так что меньшинства обретают возможность остаться самими собой, не включаясь в более крупные структуры, что грозило бы им потерей себя. И единственный путь социальной организации самотождественности меньшинств – геттоизация.

Можно предположить, что будущее – в случае сохранения нынешних тенденций в области меньшинств – за относительно небольшими самоорганизующимися общностями, основанными на единстве мировоззрений. Разделение труда в них постепенно будет минимизироваться. Структура их будет организовываться по– разному в зависимости от типа «метанарратива», лежащего в основе каждого из них: от идеального равенства до средневековой иерархии, от либеральной демократии до «кровавого» тоталитаризма. Но никто не будет сражаться за права человека, потому что каждый станет жить в том сообществе, которое он для себя выбрал. Основой их жизнедеятельности станут новейшие информационные технологии, не требующие полной гибели всерьез даже в самых крайних обстоятельствах. Борьба за выживание, собственно, и являющаяся конечной причиной насилия в обществе, в связи с технологическим прогрессом сойдет на нет. Насилие виртуализируется и станет не предметом легитимации, а ее средством, т. е. не идеология будет служить орудием легитимации власти, а власть – орудием легитимации идеологии, которой она служит. Другими словами, применять насилие и принимать на себя насилие люди станут не в целях выживания и не для реализации своих садистских и мазохистских инстинктов, а исключительно для подтверждения верности избранным ценностям. Это и есть собственно человеческое общество как сосуществование меньшинств, организованных в гетто. (Или организованных в трайбы, то есть племена, как полагают сторонники трайбализма.)

Повторю сказанное выше: в гетто живут не обязательно изгои. В гетто живут избранные, избравшие сами себя.

Можно, конечно, сказать, что это нереалистическая, попросту фантастическая картинка, что всякое сообщество – это сложный организм, состоящий из множества функционально различных субструктур, требующих для своего функционирования разных типов индивидов. Меньшинства же формируются по признаку сходства. Легко можно представить себе меньшинство, скажем, садомазохистов, живущих среди нормальных людей и требующих права публично демонстрировать свои ценности и интересы и открыто покупать в универмагах характерные для них атрибуты – цепи, плети, кожаные штаны и т. п. Больше того, это и представлять себе не нужно: «садомазо» – это непременная часть дефилирующих по улицам западных городов караванов сексменьшинств, а соответствующие цепи, хлысты, искусственные пенисы и прочее легко купить в сексшопах. Так что до полной интеграции садомазо в текущую повседневность – один шаг.

Да, скажут мне, довольно легко представить себе садомазохистов, живущих среди нас и не скрывающих собственной идентичности, более того, ею гордящихся (хотя еще не так давно это было бы немыслимо).

Но ведь совсем другое дело – целое общество, состоящее из садомазохистов, пусть даже ограниченное и малочисленное (как эстонцы, например). Представьте себе: ведущий ток-шоу на телевидении – садомазохист, выступающие политики – садомазохисты. Но это еще ничего, это не так трудно представить. Но парикмахер – садомазохист, полицейский – садомазохист, чиновник – садомазохист!

На такие возражения очень легко и просто отвечать. Любая идентификация человека, делающая его представителем какой-то группы меньшинств, – все равно, что это за идентификация: филателиста, любителя аквариумных рыбок, марксиста, гомосексуалиста, садомазохиста – не является его единственной идентификацией, а составляет большую или меньшую, но всегда лишь часть его «полной» идентичности. Другими ее элементами могут быть профессиональная, национальная, иные возможные формы идентификации. Если гомосексуалист может быть министром иностранных дел или мэром огромного мегаполиса, то почему тем же не может быть садомазохист?! И есть все основания полагать, что садомазохисты могут исполнять успешно и любые другие социальные функции. То есть, нет рациональных оснований считать невозможным существование изолированного и самодостаточного общества, состоящего исключительно из садомазохистов. Надо просто допустить в уме, что садомазохист – это не тот, кто только и делает, что занимается садомазохизмом, а больше ничем не занимается, а тот, кто наряду с садомазохизмом занимается и другими – в том числе полезными и нужными – человеческими делами. Это относится и ко всякому другому представителю меньшинств, в чем бы содержательно ни состояла эта его «меньшинственная» идентификация.

Так что можно довольно легко представить себе глобальное сообщество как совокупность (более или менее) изолированных и (более или менее) самодостаточных сообществ меньшинств, сформированных по самым разным признакам и критериям. Более того, нетрудно предположить, что в каждом таком сообществе будет классовая иерархия, будут функциональные субструктуры, имеющие, может быть, некую специфическую окраску, но, в принципе, не отличающиеся от соответствующих отделов нормального общества.

Лучше всего изучать такие – пока еще воображаемые – сообщества на примерах их исторических предшественников. Это так называемые государства-движения, состоящие преимущественно из энтузиастов и революционеров (пример: государство Израиль в первую пору после своего основания), это закрытые для окружающих общины новых религиозных движений (Народный храм, секта Муна, Колония Дигнидад и множество других в разных концах света), это, наконец, так называемые тоталитарные государства.

Не вдаваясь в споры относительно понятий «тоталитарное» и «тоталитаризм», заметим, что этот термин применяется здесь не в смысле К. Фридриха и З. Бжезинского – авторов концепции тоталитаризма, созданной с целью дискредитации СССР, а скорее в смысле Б. Муссолини, подчеркивавшего важность единой организующей воли, придающей цель и смысл идее государственного существования нации.

Лучшим примером тоталитарного государства именно в этом последнем смысле был Советский Союз. Первоначально он имел характер государства-движения, то есть представлял собой тип сообщества меньшинств, в данном случае меньшинства марксистов-революционеров (общность на основе революционной секты), частично увлекших за собой широкие массы, частично подчинивших их своей воле путем насилия. Логика доктрины диктовала социальную структуру и стиль функционирования общественного целого. Одновременно он представлял собой тип общности религиозного движения – это следовало из квазирелигиозного характера марксистской доктрины, как она подавалась и воспринималась в Советской России и в раннем Советском Союзе.

Обе эти черты типа сообщества меньшинств сохранились, хотя в разном объеме, и позднее в условиях сталинского режима. Черты государства-движения в значительной степени исчезли, потому что, с одной стороны, начальная цель движения (осуществление революции и захват власти) была достигнута, а с другой, – Троцкий изгнан и мировая революция снята с повестки дня, хотя и осталась как идеологема. Черты религиозной общности сохранились: «Ветхий завет» (Маркс) и «Новый завет» (Ленин) дополнились катехизисом («Краткий курс»), существовали семинарии и академия (партшколы и Академия общественных наук), исповедь была обязательна и т. д.

Но удивительно, что по мере становления сталинского режима советское общество все более стало обретать черты садомазохистического сообщества меньшинств. Это не насмешка и не сарказм. Действительно, в Советском Союзе вырабатывался специфический тип человека, для которого были характерны безжалостность и неумолимость в преследовании цели, а также в отношении как к другим, так и к самому себе. Человек не прощал никому ошибки и небрежения в общем деле, но и его собственные ошибки не подлежали прощению, и самое жестокое наказание он принимал как должное, ибо с самого начала знал, что Москва слезам не верит. Это были люди, готовые причинять страдания и боль и готовые к страданию и боли, хотя и не по причине извращенного гедонизма «садомазо», а из высших морально-нравственных и социальных соображений.

Разумеется, такой тип не имеет ничего общего с позднесоветским и перестроечным образом «советского человека» (в версии одного известного профессора, чье имя носит социологический центр) – носителя рабского сознания, несамостоятельного в мышлении и действии, навеки запуганного начальством и т. д. Сталинские «садомазохисты» желали и умели совершить и совершали невозможное. Уже в 60-е годы этот тип начал сходить со сцены одновременно с разложением идеологии и государства.

Опыт Советского Союза – это опыт абсолютизации типа общности меньшинств и перенесения его на пространство огромной империи. Но это, как мы сказали выше, опыт меньшинства, превратившегося в большинство, опыт волка, ставшего царевичем. Опыт Советского Союза может многое подсказать, но не может быть воспроизведен целиком. В условиях демократии и плюрализма это невозможно, но вполне возможны анклавы «кровавой диктатуры», где, как сказано выше, сама практика жизни в условиях диктатуры станет средством легитимации тоталитарной идеологии.

Хочется закончить философски, высказавшись насчет того, что все в жизни связано, и все проявляется во всем. И действительно, наше рассмотрение показывает, что нет непроходимой пропасти между первомайской демонстрацией и гей-парадом. Типологически это явления одного порядка. Точно также нет непреодолимого различия между шествием ПДСМ (садомазо) и лязгом танковых гусениц по брусчатке Красной площади.