Мы уже неоднократно говорили о разнообразных социальных и социально-психологических процессах, которые используются меньшинствами на их пути от категории меньшинства к группе меньшинства. Например, мы кратко останавливались на том, как из класса в себе возникает класс для себя, а из группы по интересам, увлеченной, например, историей родного края, может возникнуть сепаратистское меньшинство.

В этом разделе я постараюсь систематизировать представления о становлении групп меньшинств (независимо от их содержательного аспекта) на основе концепции социальных, или культурных инсценировок[27].

Как пьеса превращается в спектакль, так и некоторые идейные комплексы материализуются, обретают не идеальное, а реальное существование в процессе их культурного инсценирования. С точки зрения логики инсценирования, можно выделить четыре этапа этого процесса: (1) демонстрация, (2) индоктринация, (3) институционализация, (4) радикализация (четвертый этап свойственен не всем группам меньшинств).

Первый этап: демонстрация. Слово демонстрация здесь нужно понимать двояко: и как представление, презентацию, показ, демонстрацию себя другому или другим, и как парад, шествие, процессию. Оба эти значения слова тесно связаны, и в реальности чаще всего, – а применительно к меньшинствам всегда – парад (гей– парад, например) есть не просто выход на улицу, чтобы повидать своих, повеселиться и избыть внутреннюю энергию, а прежде всего показ себя другим. Для чего это нужно, мы сейчас увидим.

Обращаю внимание: мы говорим сейчас о становлении меньшинств. Представьте себе, что группы меньшинства еще нет, она еще не существует как группа. Есть, скорее, некоторое количество индивидов, обладающих определенными общими чертами или склонностями, а также неким представлением о том, какими они должны быть, как говорить, как выглядеть, – то есть, какими они должны стать, чтобы быть идентифицированными самими собой (самоидентификация) и другими как члены группы меньшинства.

На социологическом языке мы можем сказать, что к внешним свидетельствам идентификации, которые осваиваются на начальном, демонстрационном этапе культурной инсценировки, относятся усвоение поведенческого кода и символики одежды, выработка лингвистической компетенции, освоение пространств, в которых происходит презентация избранной формы жизни, или культурной формы. В сценических терминах это можно описать как овладение сценическим движением, подготовка реквизита, умение произносить тексты «пьесы» и освоение мизансцен.

Формально не имеет значения, что именно, какая модель действия инсценируется, практически всегда этапы и составляющие их элементы – одни и те же. Об этом свидетельствует весь опыт презентации культурных форм в России за последние двадцать с лишним лет. Во всех случаях – идет ли речь о нацменьшинствах, националистах, кришнаитах, панках, сексменьшинствах, йаппи, «белоленточниках», коммунистах или фашистах, реформаторах или революционерах – на передний план сначала выдвигаются внешние знаки идентификации: униформа, желтые сари или кожаные куртки, специфический жаргон, специфический стиль движений, например, форма приветствия или походка (так, по-разному ходят фашисты и кришнаиты, панки и хиппи; это знаковая походка; она особенно заметна во время массовых демонстраций, которые специально служат целям презентации). Белые ленточки как знак идентификации дали имя «белоленточникам». Георгиевские ленты – знак для тех, кого условно можно назвать путинистами, или, если угодно, державниками.

Таким же знаком является проведение демонстраций в определенное время в определенных местах. В основном это центральные улицы и площади больших городов (они особенно привлекательны для политически ориентированных групп и движений) или пешеходные зоны (где обычно происходит сбор неполитизированных маргинальных групп), а также строения, улицы или местности, имеющие для той или иной группы историческую или культовую ценность. Лучший пример здесь, конечно, – киевский Майдан Незалежности, ставший просто Майданом, а у нас – Болотная, давшая имя «болотникам». Вообще в Москве уже сложилась структура зон массовых мероприятий в соответствии с политическими пристрастиями демонстрантов: это и названная Болотная, и проспект Сахарова, прямо отождествляемые с белоленточной оппозицией, и Маяковка, ассоциируемая скорее с нацболами и Лимоновым, и другие места (Чистые пруды, например), политическая «идентичность» которых иногда меняется в зависимости от текущих альянсов или конфликтов в оппозиционных рядах.

Здесь идейно-политические квалификации вторичны, человек примыкает к «болотникам», так же как к «белоленточникам» или «оккупаям», сначала как правило, не разделяя их идей (даже если таковые имеются), он разделяет стиль поведения и эмоциональный настрой, и лишь затем, в процессе овладения доктриной начинает разделять идеи. Пока же все это – лишь подобающие декорации для разыгрывания «культурной пьесы», в качестве которой может быть театрализованное шествие кришнаитов с флагами, танцами и пением гимнов, или процессия православных, обходящих церковь с крестом, или демонстрация нацболов, ориентированных на столкновение с милицией и насильственный разгон, или гей-парад.

Все эти моменты – имеются в виду, прежде всего, внешние знаки идентификации: жаргоны, одежда, стиль поведения, а также, конечно, и излюбленные места появления – уже неоднократно описывались под рубрикой «культурная семантика». Для наших нынешних целей важно подчеркнуть первоначально недоктринальный характер их усвоения и освоения. «Недоктринальный» означает здесь не связанный с учением или теорией, лежащей в основе движения, формы и стиль которого осваиваются и усваиваются.

На первом этапе становления форм эта «недоктринальность» крайне важна. Ибо доктрина, то есть теоретическое и моральное учение, сопровождающееся пониманием всех последствий выбора той или иной культурной, в частности, политической, формы жизни не предшествует выбору. Наоборот, как это ни парадоксально звучит, выбор предшествует познанию и пониманию того, что выбрано.

Можно сказать, что культурное развитие, то есть освоение новых культурных форм и – mutatis mutandis – формирование групп меньшинств носит изначально внешний, игровой характер: игровой в том смысле, что правила игры, содержащиеся в той или иной культурной форме – даже когда индивид принимает их на себя и старается им следовать, – не отождествляются им с правилами самой жизни. Игра может быть интересной или неинтересной, но не является обязательной. В нее можно играть, а можно и не играть, поскольку в ней невозможно найти доказательств ее обязательности. Но это только на первом этапе, пока не усвоены содержащиеся в данной культурной форме теоретический образ мира и моральная доктрина (об этом чуть позже), пока знакомство с ней ограничивается освоением ее внешних знаков.

Следствием этого становится крайне нестабильный характер развертывания культурных форм, быстрый распад многочисленных, разнообразных, то и дело возникающих групп и образований. Со стороны индивидов попытки идентификации с той или иной культурной формой осуществляются методом проб и ошибок, следствие чего – частые переходы из одной группы в другую.

Для иллюстрации этого тезиса я неоднократно ссылался в разных работах на интервью, переданное по московскому радио в один из дней весны незапямятного 1991 года. Поводом послужила сидячая демонстрация группы студентов у здания Третьяковской галереи на Крымском валу. Студенты в белых одеждах с белыми повязками на лбу, сидя на траве, держали плакаты с требованием свободы политическим заключенным. Репортер, говоря с руководителем группы, сначала спросил, знают ли демонстранты, сколько в Советском Союзе политических заключенных, и есть ли они вообще, ведь Горбачев утверждает, что все политические заключенные освобождены. Лидер студенческой группы ответил, что точного количества они не знают, но политзаключенные в Советском Союзе были всегда, а поэтому наверняка есть и сейчас, и все они должны быть освобождены. Против такого тезиса репортер не нашел возражений и спросил, как реагирует на демонстрацию проходящая публика. Студент ответил, что, к их удивлению, публика их почти не замечает и, возможно, им придется сменить лозунги и завтра выйти демонстрировать с каким-то иным требованием.

Это интервью, конечно, в какой-то степени курьезно, но, тем не менее, иллюстрирует очень многое в процессе становления культурных форм. Это просто парадигматический случай. Освоение культурной формы (в описанном эпизоде – формы демократического протеста, или, если угодно, протестующего меньшинства) начинается с освоения ее внешних атрибутов (одежда, язык лозунгов, мизансцена), а содержание играет вторичную роль. Оно необязательно и (пока что) легко заменимо. Сама демонстрация носит презентационный, показной, по сути, характер. Ее успех определяется тем вниманием, которое уделяет ей публика. Успех демонстрации – это и успех идентификационного поиска. В конечном счете успешная идентификация состоит в том, что мир узнает и признает индивида, реагируя на его действия так, как он сам того ожидает.

Это было почти четверть века назад. Но суть дела не меняется. Явление Pussy Riot имеет ту же самую природу. Это инсценирование с целью идентификации. Девушки в балаклавах меняли места выступлений, в частности, выкрикивали свои тексты на Лобном месте, они меняли – не лозунги, как демонстранты в 1991 году, а – тексты своих песен, пока, наконец, не добрались до солеи храма Христа Спасителя и до президента Путина.

Упомянутые демонстранты у Дома художника, скорее всего, так и пропали в безвестности, не предъявив требуемой к случаю креативности, пуси же свое получили: мир признал их, ответив тем, на что они надеялись и чего страстно добивались. В Книге жизни они оказались записаны по рубрике «протестного искусства», а посвященный им раздел в англоязычной (!) Википедии по объему не намного уступает разделу, посвященному «Beatles», и в десяток раз превосходит написанное о такой русской группе, как «Аквариум». Правда, на тюрьму они, наверное, не рассчитывали, но и эта строка органически ляжет в биографию «героинь» «гражданского» «сопротивления».

Власти, конечно же, не проявили достоинства и выдержки и поддались на провокацию. Если успех идентификации в том, что мир реагирует на индивида так, как он того хочет и ожидает, то провал идентификационного поиска, наоборот, в том, что мир не отвечает так, как того хочет индивид. Поэтому лучшей стратегией со стороны властей было бы просто не ответить, и пуси так и остались бы мелкими и пошлыми скандалистками, кем они, по сути, и являются.

Итак, первый этап культурной инсценировки – демонстрация – имеет двойственную природу: это показ себя для того, чтобы быть узнанным другими и одновременно узнавание себя через реакцию других. То, что сначала казалось игрой, оказывается реальностью: я стал тем, что я сыграл.

Именно поэтому принципиальное значение имеет отношение властей, например, к гей– параду. Гей-парад – это не просто способ уличного развлечения, нечто вроде веселого карнавала, чтобы сбыть с плеч тяжесть жизни, снять напряжение будней, это этап процесса становления культурной формы, способ консолидации меньшинства и, поскольку каждый участник такого парада в определенном показанном выше смысле становится тем, кого изображает, это и способ рекрутации новых членов группы меньшинства.

Поэтому запрещая гей-парад, власти действуют в согласии с законом РФ о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних.

Второй этап культурной инсценировки – индоктринация – внушение и, соответственно, усвоение некого теоретического ядра и выработка соответствующего морально-эмоционального настроя. С усвоением теории новая идентичность человека закрепляется на рациональном уровне, индивид достигает понимания своего места в мире и, соответственно, своего вновь обретенного выбора и научается его рационально обосновывать. Выработка морально-эмоционального настроя, соответствующего форме жизни, или меньшинству, с которым индивид себя идентифицировал, по сути, завершает инсценирование в строгом смысле слова. Далее это уже не инсценировка, не игра, не поиск себя и своего мира, а настоящая жизнь в ее объективной реальности и необходимости.

Теорию здесь не следует обязательно понимать в смысле научной теории, хотя она и может быть таковой или же претендовать на статус научной теории. В социал-демократических кружках в ходе превращения класса в себе в класс для себя марксизм выступал именно в статусе научной теории общества. Идеологемы Просвещения, которые изучались и пропагандировались в философских клубах во Франции перед Великой революцией, также представляли собой продукт строго рационального познания. Как в прошлом, так и ныне нацменьшинства обосновывают свои запросы и претензии результатами объективнейшего научно-исторического познания. Особенно преуспели украинские ученые периода президентства Ющенко, обнаружившие, что украинцы – едва ли не древнейший из народов мира.

Ну, а гомосексуальное меньшинство в поисках объективного обоснования своих амбиций может апеллировать к д-ру Кинси.

Практически любая доктрина, обосновывающая любую из культурных форм, претендует на научность, объективность, верность, строгость, в общем, истинность. Даже если она, как в «тоталитарных» сектах, представляется продуктом индивидуального откровения основоположника, все равно это откровение истины. На деле же, обычно и как правило, это некоторая совокупность высказываний или представлений о человеке, о мире или о какой-то его части, которые нередко имеют характер предрассудков и даже не выражаются прямо в систематической форме. В социальной феноменологии их называют повседневными теориями. У них есть эмпирический референт, они могут быть верифицированы, хотя и на свой особенный манер. Отбор эмпирических фактов носит селективный характер, теория полагается истинной, если удается найти соответствующие ей факты, противоречащие ей факты во внимание не принимаются, фальсифицированная теория не элиминируется, но продолжает считаться истинной, более того, она даже не релятивизируется.

Так что теорию любой культурной формы, а с точки зрения нашего специфического здесь интереса, и теорию любого из рассматриваемых нами меньшинств, можно понимать как совокупность предрассудков в том смысле, что составляющие ее суждения (и по отдельности, и в их целостности) не отвечают стандартным требованиям, предъявляемым к научным положениям и научной теории.

Нужно только очень четко уяснить и подчеркнуть, что тот факт, что это не наука, отнюдь не принижает их возможных достоинств и их возможной ценности. Эти «теории» не являются замкнутыми в себе образованиями; они позволяют познавать мир, расширяя тем самым область мира, доступную использующему их индивиду. В определенном смысле они представляют собой то, что Маргарет Мид и другие антропологи обозначали термином usable culture, то есть непосредственно практикуемая, можно сказать, инструментальная культура.

Точно также и усвоение теории в рамках культурной формы, с которой идентифицирует себя индивид, не есть наукообразная, кабинетного стиля работа. Оно начинается уже в практике приспособления поведения к внешним требованиям культурной формы и носит характер постепенного разъяснения, понимания и уточнения смысла символических аспектов поведения. На этом уровне усвоение теории происходит стихийно и несистематически. Но в то же время оно глубоко воздействует на сознание: практическое знание, приобретаемое таким образом, обладает особой мотивирующей силой и играет первостепенную роль в формировании новой идентификации.

Это происходит по следующим причинам. Во-первых, получаемые таким образом знания изначально оказываются связанными с ясными и наглядными эмпирическими фактами и образами. Во-вторых (что еще важнее), теоретическое (точнее, квазитеоретическое) познание вещной и поведенческой символики как бы подкрепляется реакцией публики, чего не происходит при академическом теоретическом изучении. Публика ведет себя так, как от нее ожидают, то есть обращает внимание на экзотические одежды и действия. При этом сам идентифицирующийся отождествляет реакцию публики на вещи с реакцией на идеи. Результатом становится закрепление идей и прогресс идентификации.

Формами уже не стихийного, но более организованного усвоения теории, хотя также опосредованного внешними поведенческими проявлениями, являются митинги политических партий и движений (выступления ораторов – своеобразные неакадемические лекции), разного рода процессии и песнопения, религиозные службы, гей– парады, ток-шоу на телевидении и др.

Кроме того, в рамках большинства становящихся форм организуются специальные якобы теоретические занятия в стиле партийных школ, где соответствующие теории преподносятся в систематической наукообразной форме. Разумеется, такие занятия, как бы они ни выглядели внешне, не имеют подлинно академического характера. Главное в них даже не изучение теории, а именно индоктринация, внушение наряду с теоретическими содержаниями также и определенного морально-эмоционального настроя.

Моральные установки предполагаются уже самим содержанием теории. Практически любая повседневная теория рисует черно-белый образ мира, разделяя людей на «своих» и «чужих» (это аристократия и третье сословие, буржуазия и рабочий класс, либералы и консерваторы, геи и гомофобы, реформаторы и обскуранты, белые и черные, автохтоны и оккупанты, «толеранты» и ксенофобы и т. д. и т. п.).

Однако нормы поведения по отношению к своим и чужим в каждой теории разные. Они зависят от того, насколько конфликтными, несовместимыми, противоположно ориентированными или, наоборот, сходными и потенциально общими представляются в теории интересы своих и чужих. Преподавание теории одновременно является и преподаванием этих норм, и воспитанием морали и эмоций.

Так, изучение теории марксизма, национализма, фашизма сопровождается воспитанием в духе гнева, благородного негодования или просто ненависти, которая логически следует из теории устройства мира и поэтому не воспринимается как отрицательная эмоция, а наоборот, играет в высшей степени позитивную роль и в деле идентификации индивида и (в соответствии с его личной и теоретически обоснованной точкой зрения) в деле изгнания зла из мира. В марксистских кружках XIX и начале XX веков не только изучалось социальное строение общества, на этой основе еще и учили умению ненавидеть в полном ощущении собственной правоты.

Особенно поучительно в этом смысле изучение гуманистических идей Просвещения в философских кружках во Франции накануне Великой революции. Иногда удивляются, как могло получиться, что проповедь гуманизма и демократии привела во Франции к разгулу ненависти и террора; тут нечему удивляться: ведь сама теория рационального устроения общества определила врагов гуманизма и демократии, без устранения которых гуманизм и демократия не могли бы наступить. Даже толерантность, как мы прекрасно знаем, имеет своих врагов – это ксенофобы, и всеобщее воцарение толерантности и политической корректности требует репрессий в отношении противников тотального уравнивания.

Третий этап мы обозначили как этап институционализации. Усвоение теории и морально-эмоционального настроя постепенно ведет к трансформации индивидуальной жизни. Это ступенчатый, поэтапный процесс. На первой ступени идентификации, когда индивида в основном привлекают внешние знаки культурных форм (одежда, языковые знаки, мизансцены), его жизнь как бы делится надвое: одну часть поглощает собственно культурный ангажемент, другая часть протекает в прежней более или менее скучной (или просто бессмысленной) повседневности. На втором этапе, овладев теорией и соответственно настроившись эмоционально, индивид обретает способность интерпретировать и осмысливать повседневную жизнь, каждая деталь которой становится для него значимой. Он уже умеет делить людей на своих и чужих, он в состоянии разоблачать чужих, срывать с них маски (то есть интерпретировать их мотивы и интересы), в состоянии разделять вещи на нужные и ненужные, поступки – на достойные и недостойные. В свою очередь, другие люди реагируют на его отношение к ним и на его поступки именно так, как он сам того ожидает, и это только укрепляет его новообретенные взгляды.

Если на первом этапе индивид, осваивая внешние проявления культурной формы, пытался как бы жить чужой жизнью, вместить в себя чужой опыт через его внешние знаки, то на втором этапе эта жизнь и этот опыт становятся его собственными. Теперь уже не может идти речь о поиске новых лозунгов, как в описанном случае с демонстрирующими студентами (или новых по смыслу текстов, как в случае Pussy Riot), новых форм опыта, новых, альтернативных культурных форм. Наоборот, даже сама мысль о подобной переориентации вызывает у индивида эмоциональное возмущение и моральный протест, как если бы это было предательством. Все это и означает завершение идентификации в избранной культурной форме, или форме жизни.

Одновременно с индивидуальной идентификацией и параллельно ей происходит развертывание самой формы из ее зародышевого состояния, когда она существовала латентно в головах пророков и идеологов – религиозных виртуозов, как говорил Макс Вебер, – в полноценное социальное образование.

Собственно говоря, это не два параллельных процесса, а один двуединый процесс. В его ходе складывается группа, обладающая всеми необходимыми характеристиками. Она располагает специфической нормативной средой, а именно: нормами отношений между «своими», нормами отношений к чужим, то есть индивидам, не являющимся членами группы, нормами внутригрупповой иерархии, нормами отношения к государству и властям и т. д.

Группа располагает также своей особенной идеологией, которая содержит более или менее целостный и всеобъемлющий образ мира, образ мировой динамики, правила интерпретации фактов и явлений с точки зрения принятого образа мира, правила оценки явлений, правила элиминации, которые позволяют отбросить как незначимое то, что не укладывается в принятую картину мира.

Группа обладает также собственной специфической вещной средой, которая не обязательно включает в себя лишь предметы, символические в общепринятом смысле слова. Когда говорилось о первом этапе инсценировок, речь шла о внешних – вещных и поведенческих – признаках культурной формы, которые имеют символическое значение для приобщающихся к этой форме деидентифицированных индивидов.

Внутри самой формы те же предметы и формы поведения могут иметь и, как правило, имеют в высшей степени несимволический, а просто технологический смысл. Причем технологию здесь можно понимать двояко: с одной стороны, как технологию воспроизводства групповой жизни, а с другой – как технологию производства вещей и услуг, ориентированную на внешнюю по отношению к группе среду. Оба этих смысла технологии можно различать только условно. Производство вещей и услуг вовне является элементом и необходимым условием воспроизводства внутригрупповой жизни, а внутригрупповое воспроизводство даже в самых эзотерически ориентированных группах предполагает и требует определенной реакции внешней среды. Так или иначе, благодаря технологическому характеру своей вещной среды группа (а на этом этапе – реализованная, развернутая культурная форма) включается в отношения функциональной и структурной зависимости с другими социальными группами и институтами. Это есть завершение финальной стадии формирования группы меньшинства.