Меньшинства, формирующиеся под лозунгом «национальной», «этнической», «этнокультурной» или «этнорелигиозной» идентичности (все эти термины для наших целей можно понимать как синонимы; где это не так, будет оговорено особо), по своему происхождению и смыслу существования во многом похожи на НРД. Для «рядовых» участников это также поиск «новой земли и нового неба», стремление выйти за пределы всего старого и надоевшего, желание раскрыть самого себя в общности близких по духу. Для руководителей и вождей – возможность политической карьеры и повышения статуса.

В этом разделе важнее всего сосредоточиться не на стремлении к созданию «гемайншафта» (здесь отличие от НРД как в целях, так и в методах часто не очень большое), а на политико-идеологическом аспекте возникновения и существования агрессивных групп этнических и национальных меньшинств.

Но прежде – несколько соображений общего характера. Известно большое количество подходов к тому, что есть этнос и что есть этническая идентичность. Если не вдаваться в детали, обсуждение которых увело бы нас далеко от нашей темы, можно сказать, что существуют, в принципе, два основных подхода, которые назовем натуралистическим и конструктивистским. В натуралистическом подходе этнос определяется как социальный организм и его существование и развитие рассматривается в определенной степени как развитие и существование организма в неразрывной связи с его средой. Самым популярным из относящихся к этому направлению является у нас учение об этносе Льва Николаевича Гумилева. Развитие этноса (взросление, зрелость, гибель) во «вмещающем» и «кормящем» ландшафте – это и есть параллель эволюционного развития организма в его среде.

С этнической идентификацией, или, как иногда говорят, подразумевая то же самое явление, с этнической, или национальной, принадлежностью дело обстоит сложнее. Здесь даже в рамках натуралистического направления гораздо более выпукло проявляется роль культурно-исторических, чем биологических, географических, физико-антропологических и прочих факторов. То есть общая история, миф об общем происхождении, общность судьбы, часто оказывается важнее, чем общность или, наоборот, различие происхождения, черты внешнего облика, психофизической и генетической организации.

Крайним случаем натуралистического подхода является вульгарный биологический, часто генетический детерминизм, с которым приходится сталкиваться, читая в прессе сообщения о том, что, скажем, «генетический анализ» обнаружил, что «в генофонде русских нет монгольских генов, состав генофонда почти чисто европейский», или что у русских «нет генов склонности к алкоголизму».

Кстати, на Украине такому псевдообъективному подходу противопоставили бы свой, также вульгарно – а может быть даже гораздо более вульгарно – натуралистический. Там везде, даже в Киеве, даже среди вроде бы образованных людей господствует убежденность в том, что русские, пребывая 300 лет под игом Орды, утратили генетическую, а следовательно и этническую общность с украинцами, с которыми когда-то были связаны, и превратились в татар. Поэтому освобождение Украины, сохранившей свою якобы европейскую природу, от – занявшего тоже 300 лет – русского рабства и присоединение ее к Европе предопределено биологически.

Правда, на вопрос, почему украинцы, пребывая те же 300 лет под игом Москвы, не превратились в русских (то есть, по существу, в татар, которыми, по их мнению, к тому времени уже стали русские), – на этот вопрос киевские «интеллектуалы», с которыми я разговаривал, предпочли обидеться и не отвечать. Называю их интеллектуалами, хотя и в кавычках, потому что оба в самом деле доктора наук (если кому интересно, могу назвать фамилии) и до майданного помешательства Украины никаких особых причуд не демонстрировали.

Такая украинская точка зрения при всей ее кажущейся нелепости является естественным продуктом конструирования этноса, этнической истории и этнической идентичность. Именно на такого рода явления в первую очередь обращено внимание сторонников конструктивистского подхода. Как происходит это конструирование, какие социальные и психологические механизмы при этом используются, мы еще увидим далее (в частности, в разделе об инсценировании).

Нельзя сказать, что один из этих двух подходов «правильный», а другой – «неправильный». Дело в том, что этнонациональное развитие представляет собой, если воспользоваться термином Карла Маркса, применявшимся для характеристики процесса социальной эволюции, естественно-исторический процесс. Это означает, что, с одной стороны, оно совершается объективно, то есть независимо от человеческих планов, намерений, конструкций и деяний, наподобие того, как совершается природный процесс, а с другой – это развитие совершается именно из материала человеческих планов, намерений, конструкций и деяний и другого материала у него нет. Поэтому специфику исследовательского подхода должны в каждом конкретном случае определять не предвзятая теоретическая позиция (в том смысле, что, скажем, я, как конструктивист, буду отрицать биологическую детерминированность этнических процессов), а конкретные объект и предмет исследования и конкретная исследовательская задача, которые и будут диктовать выбор подходов и методов. Так, применительно к нашей задаче – понимания процессов становления агрессивных групп меньшинств, – конечно же, целесообразно пользоваться возможностями конструктивистского подхода.

Но в то же время надо очень четко представлять себе, что процессы «изобретения» людьми собственного национального прошлого, да и настоящего тоже, которое исследователь рассматривает как конструирование этноса и этнической идентичности, с точки зрения самих участников этого процесса суть не «изобретения», а «открытия» того, что действительно существует объективно, в реальности, а раньше было либо забыто, либо запрещено к упоминанию, либо просто не было еще обнаружено учеными. Назовем это натурализацией этничности («этничность» будем считать обобщенным обозначением характеристик этноса и этнической идентичности).

Натурализация этничности – двоякий процесс. С одной стороны, сами индивиды, как уже сказано, подходят натуралистически к собственной этнической или национальной определенности. Никто ведь не скажет: я выбрал быть русским или я выбрал быть украинцем. Человек скажет: я русский, я украинец. И аподиктичность этого суждения, как правило, не может быть поколеблена ни логической аргументацией, ни привлечением внимания к каким-то эмпирическим свидетельствам.

Историки хорошо проработали, например, процесс не этнического «конструирования» даже, а просто-напросто сознательной и целенаправленной «фабрикации» украинского этноса в XIX веке чуть ли не по прямому заданию австро-венгерской имперской администрации. До XIX века слова «украинец» как этноним вообще не существовало, но это никак не мешает нынешним сознательным (свидомым) украинцам «прослеживать» свою этническую историю чуть ли не до Адама.

Но не важно, как возник этнос, как он был «сконструирован»; обретя существование и все необходимые атрибуты этноса – этническую историю, этническую территорию, миф о происхождении, государственность (или миф о государственности), язык, традиционное искусство, характерную материальную культуру и т. д., – этнос обретает собственное существование и начинает собственную, настоящую, то есть уже никем не придуманную историю. И тогда, естественно, украинец не может сказать: я выбрал быть украинцем. Он скажет: я украинец, – и будет яростно защищать это свое украинство.

Это и есть натурализация этничности, но натурализация этничности изнутри самого этноса, когда этнос самими носителями этничности воспринимается как некое якобы природное образование, а этническая идентичность, как тоже якобы природное свойство, которое обретается не при записи о рождении в загсе, а с которым рождаются и которое присуще человеку как, скажем, пол. Человек рождается украинцем, а не становится им, так же, как рождается мужчиной или женщиной. И в этой квазиприродной определенности его воспринимают и представители других этносов – иногда даже как представителя другого вида живых существ.

Натурализация этничности – неизбежная основа любой межэтнической, межнациональной враждебности. Едва ли не самый трагический пример в недавней истории: в 1994 г. произошло столкновение народностей хуту и тутси в Руанде. В результате за сто дней не боев даже, а просто резни в небольшой стране с семимиллионным населением было уничтожено от пятисот до восьмисот тысяч (по некоторым источникам до миллиона) тутси.

Что же за ужасное разделение лежало в основе столь чудовищной расправы? Чем отличались тутси от хуту? Они жили в одной стране, говорили на одном языке, верили в одних богов, исполняли одни обряды. Тутси когда-то были богаче. Правда, не понятно, были ли люди богаче потому, что они тутси, или они были тутси потому, что были богаче. Дело в том, что в свое время при выдаче документов бельгийская колониальная администрация требовала в удостоверениях указывать этническую принадлежность. Как пишет немецкий этнолог Рената Крейле, культурные признаки, которые могли бы быть критерием принадлежности, отсутствовали, и было решено записывать как тутси тех, у кого было больше десяти коров. А у кого меньше десяти, тот хуту. Таким образом оказались зафиксированы якобы этнические различия, которые через многие десятилетия вылились в результате происходивших все это время сложных процессов натурализации и политизации этничности в геноцид тутси[15].

Другая сторона натурализации этничности – это когда процесс запускается извне самого этноса либо политиками, как в случае с украинцами, либо чиновниками, как в случае с тутси и хуту, либо даже учеными – этнологами, политологами, философами и публицистами в некоторых случаях, когда они слишком резко делают упор на объективном, якобы природном характере этноса. В этом случае натурализация, запущенная «извне», перерастает во «внутреннюю» натурализацию, которая может привести либо к возникновению полноценной этнической единицы, либо к «полноценному» этническому конфликту.

Эти процессы – конструирование и натурализация этносов и возникновение на этой почве этнических и межнациональных конфликтов – приобрели особо массовый характер в последние десятилетия, когда исчезло глобальное противостояние социально-экономических систем и уже не классы и идеологии, а иначе формирующиеся группы и общности, прежде всего, этнические, стали агентами всеобщей вражды. Частота и интенсивность этнических конфликтов и столкновений не ослабли, но даже усилились, во всяком случае, в Европе, где в предшествующие десятилетия было относительно спокойно. Распад Югославии привел к появлению на Балканах множества новых государств, существовавших и не существовавших ранее, причем часто это крайне нестабильные государства с неопределенной перспективой развития. Активизировались сепаратистские движения в ранее достаточно стабильных странах (Бельгия, Великобритания, Испания и др.).

В общем, конец крупномасштабных транснациональных идеологий открыл путь не столь величественным, но, как оказалось, весьма практичным, то есть пригодным для использования в качестве политического оружия, национальным и этнокультурным идеологиям.

Процесс формирования и усиления роли национально– и этнокультурных идеологий и политических практик часто называют реэтнизацией. Префикс «ре» указывает на возвратное движение в этом процессе: от масштабных транснациональных и транскультурных идеологий и политических союзов к гораздо более мелким идеологиям и образованиям, основанным на возрождении значимости этнического.

Очень важен вопрос о том, насколько справедливо и уместно здесь это «ре», то есть о том, действительно ли это возвращение к тому, что было «до», то есть до того, как сложились и стали господствовать большие транснациональные идеологии, или же это все-таки движение вперед, то есть в каком-то новом направлении, представляющее собой не столько реэтнизацию, сколько новую «этнизацию», формирование новых, ранее не существовавших этнических (этнонациональных, этнокультурных, этнорелигиозных и т. п.) единств и идеологий.

Несколько забегая вперед, скажу, что на самом деле речь идет о новой этнизации. Там и тут на просторах все менее просторного земного шара возникают новые этнические (этнокультурные и т. д.) идеологии, претендующие на выражение интересов и стремлений этнических групп, якобы существовавших чуть ли не с начала веков и лишь теперь освобождающихся из-под социального, политического и культурного гнета больших империй и идеологий (Украина – только один из огромного количества примеров). Эти новые идеологии сочиняют для себя новые истории, которые нужны для легитимации новых государств или иных политических союзов, возникающих при распаде империй и крупных национальных государств вообще. Иногда в этих историях используются отдельные элементы, «кирпичики», факты прошлого, каким оно было на самом деле (насколько это «на самом деле» доступно исторической науке), но, как правило, эти древние и новые истории новых стран, народов, государств имеют мало общего с реальностью прошлого, а представляют собой продукт идеологического и теоретического конструирования.

Если выразить здесь лапидарно то, что было более подробнее разобрано в начале раздела, это выдуманные истории, служащие обоснованию либо достигнутого, либо желаемого положения политических элит соответствующих национальных и этнических групп, а также мобилизации масс в поддержку их требований. Конструирование истории – часть конструирования этносов.

Этническое (этнокультурное, этнорелигиозное и т. д.) конструирование сегодня – излюбленное занятие политиков и интеллектуалов. Оно открывает перед ними необозримые перспективы роста. Еще бы, достаточно ведь удачно, то есть в нужный момент и в нужном политическом контексте, обосновать (или сконструировать, что часто одно и то же) национально– или этнокультурный проект, как можно вознестись из скромного доцента в каком-нибудь провинциальном техникуме в духовные отцы нации или из, скажем, секретаря захолустного райкома в президенты европейского государства, при появлении которого играют гимн и все встают.

Другое дело, что массы населения соответствующих регионов, обретающих новый этнополитический статус, либо претендующих на этот статус, отнюдь не рассматривают его как нечто искусственно сконструированное. Они воспринимают его часто как восстановление давно и прочно забытого, как освобождение из многовекового рабства. И здесь, как сказал, по другому, конечно, поводу поэт, кончается искусство (мы скажем: кончается конструирование) …и дышат почва и судьба.

Отсюда следует, что неправильно говорить о реэтнизации как о «возвращении» народов к их этническим корням, но правильно считать, что реэтнизация – это резкое усиление влияния этнического фактора в современной политике и культуре.

Не претендуя на полный обзор всех проявлений реэтнизации в России, отметим лишь важнейший, на наш взгляд, феномен, могущий сыграть важную роль в будущем развитии России: феномен «реконструкций», состоящий в конструировании, иногда практически с нуля, «новых старых» этнических групп и идентичностей.