Меньшинства, формирующиеся под лозунгом «национальной», «этнической», «этнокультурной» или «этнорелигиозной» идентичности (все эти термины для наших целей можно понимать как синонимы; где это не так, будет оговорено особо), по своему происхождению и смыслу существования во многом похожи на НРД. Для «рядовых» участников это также поиск «новой земли и нового неба», стремление выйти за пределы всего старого и надоевшего, желание раскрыть самого себя в общности близких по духу. Для руководителей и вождей – возможность политической карьеры и повышения статуса. В этом разделе важнее всего сосредоточиться не на стремлении к созданию «гемайншафта» (здесь отличие от НРД как в целях, так и в методах часто не очень большое), а на политико-идеологическом аспекте возникновения и существования агрессивных групп этнических и национальных меньшинств.

Но прежде – несколько соображений общего характера. Известно большое количество подходов к тому, что есть этнос и что есть этническая идентичность. Если не вдаваться в детали, обсуждение которых увело бы нас далеко от нашей темы, можно сказать, что существуют, в принципе, два основных подхода, которые назовем натуралистическим и конструктивистским. В натуралистическом подходе этнос определяется как биосоциальный организм и его существование и развитие рассматривается в определенной степени как развитие и существование организма в неразрывной связи с его средой. Самым популярным из относящихся к этому направлению является у нас учение об этносе Льва Николаевича Гумилева. Развитие этноса (взросление, зрелость, гибель) во «вмещающем» и «кормящем» ландшафте – это и есть параллель эволюционного развития организма в его среде. С этнической идентификацией, или, как иногда говорят, подразумевая то же самое явление, с этнической, или национальной, принадлежностью дело обстоит сложнее. Здесь даже в рамках натуралистического направления гораздо более выпукло проявляется роль культурно-исторических, чем биологических, географических, физико-антропологических и прочих факторов. То есть общая история, миф об общем происхождении, об «общности судьбы», часто оказывается важнее, чем общность или, наоборот, особость происхождения, черты внешнего облика, психофизической и генетической организации. Крайним случаем натуралистического подхода является вульгарный биологический, часто генетический детерминизм, с которым приходится сталкиваться, читая в прессе сообщения о том, что, скажем. «генетический анализ» обнаружил, что «в генофонде русских нет монгольских генов, состав генофонда почти чисто европейский», или что у русских «нет генов склонности к алкоголизму»[97].

Кстати, Украина с таким генетическим анализом не согласилась бы. В некоторых областях Украины, частично и в Киеве даже среди вроде бы образованных людей господствует убежденность в том, что русские, пребывая 300 лет под игом Орды, утратили этническую общность с украинцами, с которыми когда-то были связаны, и превратились в татар. Поэтому освобождение Украины, сохранившей свою европейскую природу, от – также трехсотлетнего – русского рабства и присоединение к Европе предопределено биологически. Правда, на вопрос, почему украинцы, пребывая те же 300 лет под игом Москвы, не превратились ни в русских, ни в татар, которыми, по их мнению, к тому времени уже стали русские, – на этот вопрос киевские интеллектуалы, с которыми я разговаривал, предпочли обидеться и не отвечать.

Такая украинская точка зрения при всей ее кажущейся нелепости является естественным продуктом конструирования этноса, этнической истории и этнической идентичность. Именно на такого рода явления в первую очередь обращено внимание сторонников конструктивистского подхода. Как происходит это конструирование, какие социальные и психологические механизмы при этом используются, мы уже видели в предыдущих главах (в частности, в разделе об инсценировании) и увидим далее.

Нельзя сказать, что один из этих двух научных подходов «правильный», а другой – «неправильный». Дело в том, что этнонациональное развитие представляет собой, если воспользоваться термином Карла Маркса, применявшимся для характеристики процесса социальной эволюции, естественно-исторический процесс. Это означает, что, с одной стороны, оно совершается объективно, то есть независимо от человеческих планов, намерений, конструкций и деяний, наподобие того, как совершается природный процесс, а с другой – это развитие совершается именно из материала человеческих планов, намерений, конструкций и деяний и другого материала у него нет. Поэтому специфику исследовательского подхода должны в каждом конкретном случае определять не предвзятая теоретическая позиция (в том смысле, что, скажем, я, как конструктивист, буду отрицать биологическую детерминированность этнических процессов), а конкретные объект и предмет исследования и конкретная исследовательская задача, которые и будут диктовать выбор подходов и методов. Так, применительно к нашей задаче – понимания процессов становления агрессивных групп меньшинств, – конечно же, целесообразно пользоваться возможностями конструктивистского подхода.

Но в то же время надо очень четко представлять себе, что процессы «изобретения» людьми собственного национального прошлого, да и настоящего тоже, которое исследователь рассматривает как конструирование этноса и этнической идентичности, с точки зрения самих участников этого процесса суть не «изобретение», а «открытие» того, что действительно существует объективно, в реальности, а раньше было либо забыто, либо запрещено к упоминанию, либо просто не было еще обнаружено учеными. Назовем это натурализацией этничности («этничность» будем считать обобщенным обозначением характеристик этноса и этнической идентичности).

Натурализация этничности – двоякий процесс. С одной стороны, сами индивиды, как уже сказано, подходят натуралистически к собственной этнической или национальной определенности. Никто ведь не скажет: я выбрал быть русским или я выбрал быть украинцем. Человек скажет: я русский, я украинец. И аподиктичность этого суждения, как правило, не может быть поколеблена ни логической аргументацией, ни привлечением внимания к каким-то эмпирическим свидетельствам. Историки хорошо проработали, например, процесс не «конструирования» даже, а просто– напросто «фабрикации» украинского этноса в XIX веке чуть ли не по прямому заданию имперской австро-венгерской администрации. До XIX века слова «украинец» как этноним вообще не существовало, но это никак не мешает нынешним сознательным (свидомым) украинцам «прослеживать» свою этническую историю чуть ли не до Адама. Но не важно, как возник этнос, как он был «сконструирован»; обретя существование и все необходимые атрибуты этноса – этническую историю, этническую территорию, миф о происхождении, государственность (или миф о государственности), язык, традиционное искусство, характерную материальную культуру и т. д., – этнос обретает собственное существование и начинает собственную, уже никем не придуманную историю. И тогда, естественно, украинец не может сказать: я выбрал быть украинцем. Он скажет: я украинец, – и будет яростно защищать это свое украинство.

Это и есть натурализация этничности, но натурализация этничности изнутри самого этноса, когда этнос самими носителями этничности воспринимается как некое якобы природное образование, а этническая идентичность, как тоже якобы природное свойство, которое обретается не при записи о рождении в загсе, а с которым рождаются и которое присуще человеку как, скажем, пол. Человек рождается украинцем, а не становится им, так же, как рождается мужчиной или женщиной. И в этой квазиприродной определенности его воспринимают и представители других этносов – иногда даже как представителя другого вида живых существ.

Натурализация этничности – неизбежная основа любой межэтнической, межнациональной враждебности. Есть трагический пример: в 1994 г. произошло столкновение народностей хуту и тутси в Руанде. В результате за сто дней не боев даже, а просто резни в маленькой стране с семимиллионным населением было уничтожено от пятисот до восьмисот тысяч (по некоторым источникам до миллиона) тутси. Что же за ужасное разделение лежало в основе столь чудовищной расправы? Чем отличались тутси от хуту? Они жили в одной стране, говорили на одном языке, верили в одних богов, исполняли одни обряды. Тутси когда-то были богаче. Правда, не понятно, были ли люди богаче потому, что они тутси, или они были тутси потому, что были богаче. Дело в том, что в свое время при выдаче документов бельгийская колониальная администрация требовала в удостоверениях указывать этническую принадлежность. Как пишет немецкий этнолог Рената Крейле, не было культурных признаков, которые могли бы быть критерием принадлежности, и было решено записывать как тутси тех, у кого было больше десяти коров[98]. А у кого меньше десяти, тот хуту. Таким образом оказались зафиксированы этнические различия, через многие десятилетия вылившиеся в результате происходивших все это время сложных процессов натурализации и политизации этничности в геноцид тутси.

Другая сторона натурализации этничности – это когда процесс запускается извне самого этноса либо политиками, как в случае с украинцами, либо чиновниками, как в случае с тутси и хуту, либо даже учеными – этнологами, политологами, философами и публицистами в некоторых случаях, когда они слишком резко делают упор на объективном, якобы природном характере этноса. В этом случае натурализация, запущенная «извне», перерастает во «внутреннюю» натурализацию, которая может привести к возникновению полноценной этнической единицы, либо к «полноценному» этническому конфликту.

Эти процессы – конструирование и натурализация этносов и возникновение на этой почве этнических и межнациональных конфликтов – приобрели особо массовый характер в последние десятилетия, когда исчезло глобальное противостояние социально-экономических систем и уже не «классы» и «идеологии», а иначе формирующиеся группы и общности, прежде всего, этнические, стали агентами всеобщей вражды. Частота и интенсивность этнических конфликтов и столкновений не ослабли, но даже усилилась, во всяком случае, в Европе, где в предшествующие десятилетия действительно было относительно спокойно. Распад Югославии привел к появлению на Балканах множества новых государств, существовавших и не существовавших ранее, причем часто это крайне нестабильные государства с неопределенной перспективой развития. Активизировались сепаратистские движения в ранее достаточно стабильных странах (Бельгия, Великобритания, Испания и др.). Конец крупномасштабных транснациональных идеологий открыл путь не столь величественным, но, как оказалось, весьма практичным, то есть пригодным для использования в качестве политического оружия, национальным и этнокультурным идеологиям.

Процесс формирования национально– и этнокультурных идеологий и политических практик часто называют реэтнизацией. Префикс ре- указывает здесь на возвратное движение в этом процессе: от масштабных транснациональных и транскультурных идеологий и политических союзов к гораздо более мелким идеологиям и образованиям, основанным на возрождении значимости этнического. Очень важен вопрос о том, насколько справедливо и уместно здесь это «ре-», то есть о том, действительно ли это возвращение к тому, что было «до», до того, как сложились и стали господствовать большие транснациональные идеологии, или же это все-таки движение вперед, представляющее собой не столько реэтнизацию, сколько новую «этнизацию», формирование новых, ранее не существовавших этнических (этнонациональных, этнокультурных, этнорелигиозных и т. п.) единств и идеологий.

Несколько забегая вперед, отмечу, что на самом деле речь идет о новой этнизации. Там и тут на просторах (все менее просторного) земного шара возникают новые этнические (этнокультурные и т. д.) идеологии, претендующие на выражение интересов и стремлений этнических групп, якобы существовавших чуть ли не с начала веков и лишь теперь освобождающихся из-под социального, политического и культурного гнета больших империй и идеологий (Украина – только один из огромного количества примеров). Эти новые идеологии сочиняют для себя новые истории, которые необходимы для легитимации новых государств или иных политических союзов, возникающих при распаде империй и крупных национальных государств вообще. Иногда в этих историях используются отдельные элементы, «кирпичики», факты прошлого, каким оно было на самом деле (насколько это «в самом деле» доступно исторической науке), но, как правило, эти древние и новые истории новых стран, народов, государств имеют мало общего с реальностью прошлого, а представляют собой продукт идеологического и теоретического конструирования.

Если выразить здесь лапидарно то, что было более подробнее разобрано в предыдущем разделе, это выдуманные истории, служащие обоснованию либо достигнутого, либо желаемого положения политических элит соответствующих национальных и этнических групп, а также мобилизации масс в поддержку их требований. Конструирование истории – лишь часть конструирования этносов. Этническое (этнокультурное, этнорелигиозное и т. д.) конструирование сегодня – излюбленное занятие политиков и интеллектуалов. Оно открывает перед ними необозримые перспективы роста.

Еще бы, достаточно ведь удачно, то есть в нужный момент и в нужном политическом контексте, обосновать (или сконструировать, что часто одно и то же) национально– или этнокультурный проект, как можно вознестись из скромного доцента в каком-нибудь провинциальном техникуме в духовные отцы нации или из, скажем, секретаря захолустного райкома в президенты европейского государства, при появлении которого играют гимн и все встают. Другое дело, что массы населения соответствующих регионов, обретающих новый этническо-политический статус, либо претендующих на этот статус, отнюдь не рассматривают его как нечто искусственно сконструированное. Они воспринимают его часто как восстановление давно и прочно забытого, как освобождение из многовекового рабства. И здесь, как сказал, по другому, конечно, поводу поэт, кончается искусство (мы скажем: кончается конструирование), «и дышат почва и судьба».

Отсюда следует, что неправильно было бы говорить о реэтнизации как о «возвращении» народов к их этническим корням, но правильно будет считать, что реэтнизация – это резкое усиление влияния этнического фактора в современной политике и культуре.

Не претендуя на полный обзор всех проявлений реэтнизации в России, отметим лишь важнейший, на наш взгляд, феномен, могущий сыграть важную роль в будущем развитии России: феномен «реконструкций», состоящий в конструировании, иногда практически с нуля, «новых старых» этнических групп и идентичностей.

Сначала – несколько примеров реэтнизации, в частности, на материалах Владислава Гулевича[99]. Сначала о Российской Федерации (затронем по необходимости Белоруссию). Несколько лет назад в Минске появился центр современных «кривичей» – «Крьщя», члены которого утверждают, что границы державы древних кривичей простирались от современной Белоруссии вплоть до Тверской области РФ. «Кривичи» отрицают наличие «белорусскости» (что бы под этим ни понималось), а уж тем более «русскости» у современных белорусов. «Кривичи» уже презентовали свой проект в Москве и расширяют свою организационную структуру: у них появились единомышленники в Твери – общество «Твержа», которое имеет свою символику и стоит на языческих позициях.

Кривичи настроены относительно благодушно в отличие от «ингерманландцев», считающих своей задачей создание на территории Ленинградской области независимой Ингрии (Ингерманландии). Коренными народами данного региона являются финны-ингерманландцы, водь, вепсы, ижорцы, но вдохновители сепаратистского проекта заявляют, что «Республика Вольная Ингрия» будет общим домом для славян и финно-угров. В составе РФ «новые ингерманландцы» оставаться не собираются, поскольку «Россия – это не страна, а московская азиатская империя». Они даже ссылаются на «объективные исторические свидетельства» существования некогда процветающей Ингрии, которая процветала бы до сих пор, если бы не попала под господство Москвы.

Впрочем, и у «кривичей», как и в рамках других проектов, формирующихся в «тренде» реэтнизации, налицо и конструирование собственной истории, и конструирование собственной идентичности. В главе II («Индивиды, категории, группы») рассматривается трансформация «категории» в «группу» в процессе формирования группы меньшинств; говорится в числе прочего и о необходимости групповых символов, таких, например, как гербы и флаги. Не удивительно, что кривичи, в частности, общество «Твержа», завели себе герб и флаг. В процессе формирования группы естественным образом возникают групповые границы. Это не границы в смысле пространственном, территориальном, а границы в смысле правил приема в группу и отбора претендентов на членство с точки зрения определенных качеств, в данном случае, например, таких, как, предположим, происхождение от родителей – кривичей. Далее, одной из характеристик группы является общее владение. Это может быть, например, недвижимость или финансы. Финансы формируются из членских взносов. Все это естественные характеристики любой, в принципе, группы по интересам, как они формируются нормальным образом в рамках гражданского общества. Символы, финансы, правила приема, членские взносы – все это имеется и у филателистов, и у филуменистов, и у собаководов, и в других группах. Но отличие псеводоэтнических или, скажем так, реэтнизационных групп от обычных групп по интересам состоит в преодолении «интереса» и выработке «объективного» основания объединения как объединения на почве крови, общности происхождения и территории. А это уже более, чем просто интерес, это легитимное основание для выдвижения политических требований и претензий на государственный или, по крайней мере, на особый административный статус. Тогда групповые символы естественным образом становятся государственными символами, правила приема в группу – правилами получения гражданства, список затрат – бюджетом, членские взносы – налогами.

Но в основе всего, конечно, – конструирование истории и конструирование собственной идентичности. Противники кривичей и других подобных реэтнизацинных групп часто говорят, что все это недостойно взрослых людей, что это игра и благоглупости, а им отвечают: «Мы стремимся вернуться к истокам и изучаем свою историю – историю Тверской Крывии». Вроде бы, разумный и достойный поощрения краеведческий интерес, но направленность этого интереса хорошо демонстрирует соседский интернет-ресурс «Беларуская Смаленшчына», где важная историческая тема – оккупация белорусского Смоленска Россией.

В третьей главе настоящей книги имеется большой раздел под названием «Инсценирование меньшинств». Там мы пытаемся проследить, как в процессе презентации, демонстрации (инсценирования) групповых особенностей и изучения «повседневных теорий» относительно группы и ее места в мире, формируется идентичность члена группы и складывается сама группа как устойчивая культурная форма (или «жизненная форма»). В принципе, этот анализ относится ко всем группам меньшинств, рассматриваемым в настоящей главе, но, пожалуй, к этническим, точнее, реэтнизационным меньшинства он относится в первую очередь. Эти и приводимые далее примеры оказываются великолепной иллюстрацией явления инсценирования идеологии.

Кривичами и инграми перечень реэтнизационных групп на территории России не исчерпывается. С Твери Россия тоже еще не начинается, далее к востоку простирается большая Меряния – территория давно исчезнувшей финно-угорской народности меря, которая растворилась в славянском море много веков тому назад. Это уже почти мифическая страна, хотя и упомянутая в «Повести временных лет». Как писал Александр Блок,

Если о мери известно что-то в положительном смысле, то чудь – это, похоже, вообще миф. По преданиям, это бесследно сгинувший народ иноземцев-завоевателей, великанов и людоедов – «чудь белоглазая». Что с ним сталось, неизвестно. У Даля говорится: «Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась. Чудь под землей пропала». Но и без чуди жизнь интересная. В сети отметился информационный портал «Мерьямаа» с девизом «Слушай голос далёких предков!», популяризирующий мерянское наследие России. Сам портал – культурологический, но вокруг него консолидируются этнореволюционеры и сепаратисты, требующие от русских вернуть территорию Москвы и прилегающих областей. И «Кавказ-центр», и украинские националистические ресурсы также считают Московскую, Ярославскую, Владимирскую и Костромскую области «оккупированной москалями Мерянией». Хорошо хоть пока не появились претенденты на этническое наследие чуди, если появятся, северной России грозит реконкиста.

Однако если чуди еще нет, уже есть поморы. Так называемый поморский вопрос стал привлекать особое внимание в последнее десятилетие. В Архангельской области «поморская идея» уже с начала 1990-х годов считалась культурным элементом региональной идеологии, но актуализация поморства как этнической группы началась уже после 2000 года, когда появились перспективы политической и экономической коммодификации этнонима.

Архангельский историк Д. Семушин, много занимавшийся этим вопросом, демонстрирует, как происходит типичный процесс реэтнизации, то есть, как возникает агрессивная группа этнического меньшинства[100]. Действительная историческая поморская идентичность, пишет он, была размыта уже к концу XIX в., а в XX столетии практически перестала существовать. Там, где в XVII – начале XX века проживали настоящие поморы, в историческом Поморье на Поморском берегу Белого моря, всероссийские переписи 2002 и 2010 годов их не обнаруживают. В то же время в городах Архангельске, Северодвинске, Новодвинске предпринимаются попытки создать новую поморскую городскую идентичность, не имеющую реальной связи с исторической. Эта современная поморская идентичность является продуктом этноконструирования (здесь это термин Д. Семушина) при помощи инструментов современной культуры. Процесс создания новой поморской этнической идентичности идет через реидентификацию в искусственно создаваемых социальных группах.

«Поморское возрождение» и «поморы» в Архангельске, на самом деле есть городское этносепаратистское движение, состоящее, в основном, из представителей местной интеллигенции, неумело маскирующих себя под настоящих исторических поморов. Активисты городских «поморов» ни по происхождению, ни по месту проживания своих предков не связаны с настоящими историческими поморами. Поморская идентичность у них обусловлена историческим мифом, созданным в 1990-е годы профессором Архангельского пединститута В. Н. Булатовым (1946–2007). Основные положения мифа сводятся к утверждению, что территория всего Русского Севера от Вологды до Урала в XV – XIX веках называлась Поморьем. Поморье это якобы было населено «этносом поморы», которые были завоеваны, как он говорил, «москалями», и потом ассимилированы русскими. Несмотря на активные процессы ассимиляции, по Булатову, «поморы» якобы сохранили свое «национальное самосознание» до наших дней и начали свое «возрождение». По утверждению ведущих идеологов движения, «поморы» – это финно-угорский этнос.

Концепция Булатова и его последователей, как аргументированно показывает Семушин, не подтверждается историческими документами, этнографическими материалами и фольклором. Это, говорит он, «злостная фальсификация, имеющая антигосударственный и антинациональный характер». В Архангельске в 1990-е годы появились деятели, которые вслед за Булатовым стали доказывать, что был такой маленький, но гордый и работящий народ «поморы», и русские этих «поморов» давили, но не додавили, и теперь оставшиеся в живых потомки имеют право на крохи от госбюджета. Был создан миф о поморах – выстроено здание, под которым нет фундамента, а не рушилось это здание потому, что его со всех сторон стали подпирать подпорками в виде норвежских денег.

Схема «поморского возрождения», если очистить ее от словесной шелухи, довольно проста: 1. Поморы – не русские.

2. Поморы – это малочисленный коренной народ «Российского» Севера. 3. У поморов много общего с норвежцами, таким же коренным народом Севера. 4. Поморам надо возрождать и крепить связи с норвежцами, которые существовали ранее в XVIII – XIX веках.

О пятом пункте, о возможном выходе из состава Российской Федерации, никто, разумеется, открыто не говорит, но он подразумевается, для чего, собственно, и кружится в Архангельске с середины девяностых годов прошлого века весь этот «поморский хоровод». Это потенциально очень мощный фактор норвежского и иного влияния на Русский Север теперь, когда началась острая военно-политическая и разведывательная борьба за Русскую Арктику и её ресурсы.

На пути к этим целям региональная элита с начала девяностых годов продвигает идею превращения Архангельска в экономическую и культурную столицу Европейского Севера России и объединения вокруг него северных регионов. В результате поморская идея стала идеологией регионального общественно-политического движения, противопоставляющего себя федеральному центру под лозунгом создания «Поморской республики». С начала девяностых на первом этапе в официальное и публичное пользование для топонима Архангельской области было введено не имеющее четких географических границ понятие «Поморье». В XVI–XIX веках в местном употреблении Поморьем именовался локальный район – Кемский уезд (Поморский берег современной Карелии). Культурная работа, усилия преподавателей местного университета, деятельность архангельских СМИ способствовали утверждению и закреплению понятия Поморье в повседневном употреблении.

На следующем этапе потребовалась некая титульная этническая составляющая для этого региона. Тут на местной политической сцене и появились «поморы». Процесс северной регионализации и формирования трансграничного норвежского Баренц-Евро-Арктического региона (БЕАР) имеет не только политическую, но и культурную составляющую, и в этом смысле новая поморская идентичность стала еще одним аргументом в пользу интенсификации данного процесса. Так Архангельск стал восприниматься как некая интеллектуальная и культурная столица историко-культурного региона, называемого уже не «Русский Север», а «Поморье». Провинциальный, довольно запущенный внешне и грязный город стал возвышенно именоваться «Столицей Поморья». В настоящее время при сотрудничестве с норвежцами в Архангельске идет работа, цель которой – отождествить понятия «Поморье» и «Баренцев регион». Деятельность идеологов поморского этносепаратизма получила поддержку из-за рубежа. Проекты по созданию «поморского» литературного языка финансировались фондом Форда (США) и «Баренц-секретариата» (Норвегия). В целом, гуманитарные программы норвежского Баренцева региона в Архангельской области целенаправленно ориентированы на изменение сознания местных русских, в том числе, этнического сознания.

«Поморская истерия» в региональных СМИ в 1990-е годы подготовила почву для того, чтобы перепись 2002 года показала наличие в Архангельске (но не в местах исторического проживания и в отрыве от исторических занятий поморов – рыбный и звериный промысел) новой городской поморской идентичности. Ссылаясь на данные переписи, региональные власти обратились в федеральному центру с требованием признать поморов в качестве коренного и малочисленного народа. В СМИ уже начали обсуждать проблему вычленение из территории Архангельской области отдельного автономного поморского округа. Многим, как на месте, так и в столицах стало казаться, что «Поморье» и «поморы» были в Архангельске всегда. Но уроженцы этого города старшего поколения, которые здесь учились и всю жизнь прожили, могут свидетельствовать, что о поморах, как об этносе здесь никто раньше никогда не говорил, и этнического деления на поморов и русских никогда не существовало. Поморами здесь называли исключительно людей, живших на побережье Белого моря, и занимавшихся промыслом морского зверя и рыбной ловлей.

В 2000-х годах в Архангельске «поморы» (а точнее – группа активистов) заявили о своих претензиях на территорию, ресурсы и культурный приоритет. Конструирование поморского этноса как особого псевдо-финно-угорского сообщества преследует как политические, так и экономические цели. Сегодня поморский «бренд» активно используется и лидерами поморского движения, и местными властями, и интеллектуалами для сугубо прагматических целей. Главная из них – получение официального статуса коренного малочисленного народа и включение «поморов» в Перечень коренных малочисленных народов РФ. Но активисты «поморского возрождения» в Архангельске в ближайшей перспективе присматривают для себя и статус «коренного народа» в «международных категориях права». Статус коренного народа не только позволяет получать определенные преференции со стороны федерального правительства, но и гарантирует финансовые поступления от компаний, ведущих хозяйственную деятельность на территории проживания такого народа. Так что политико-экономический проект «поморы», в случае его успешной реализации, может принести его участникам и организаторам солидные дивиденды. Но в конечном счете, полагает Д. Семушин, это прямой путь к развалу России. Сейчас, конечно, ситуация развивается в направлении создания новой региональной идентичности, и в плане этносепаратизма поморский вопрос – локальное и маргинальное явление, но ситуация может быстро измениться.

Всю совокупность рассмотренных выше групп меньшинств – «поморов», «кривичей», «мерян» и других в том же роде – можно назвать воображаемыми меньшинствами, имея в виду, что это, в основном, пока что лишь проекты групп меньшинств. Но в главе третьей мы показывали, как легко при определенных обстоятельствах воображаемые меньшинства могут становиться реальными. В переписи 2010 г. среди представленных национальностей уже фигурируют «поморы». Можно, конечно, сказать, что это не настоящие поморы, которые должны заниматься охотой и рыболовством, а городские самозванцы, но даже эта правильная констатация не может уменьшить значимости возникновения «поморства» как категории этнической идентификации. Примерно так же обстояло дело с казаками, которые в начале 90-х представлялись чем-то вроде маскарадных персонажей, не имеющих ничего общего с настоящими казаками – вооруженными земледельцами, стоящими на охране границ империи. Сейчас это весьма мощные группы, играющие свою важную роль в стабилизации существования России.

Вообще превращение воображаемых меньшинств в реальные зависит от многих факторов, в частности, от наличия финансовых и организационных ресурсов, что, в свою очередь, определяется тем, какую роль могли бы сыграть эти воображаемые меньшинства в реализации разных социальных и финансовых интересов. Определить наличие этих интересов можно, например, по источникам финансирования. Не случайно, поморское движение финансируется, в частности, Баренцевым Евроарктическим регионом, где первую скрипку играет Норвегия и все заметнее прослеживаются интересы США. Мы не упоминали также о других «конструкциях», в частности, о проекте «сибирской идентичности», где также сказывается влияние зарубежных спонсоров; финансируемый, насколько мне известно, американским фондом Евразия. Сибирско-Американский факультет Иркутского госуниверситета проводит в рамках учебного курса «Региональная экономика» семинары на тему «Моделирование экономики государства Сибирь». Идеологией обеспечивает «Общественное движение «Областническая альтернатива Сибири» (ОАС)[101].

Но кроме «воображаемых» и при этом становящихся в разной степени реальными этнических меньшинств существуют вполне реальные этнические и энтнокультурные группы, демонстрирующие в большей или меньшей степени агрессивный характер. Тема мигрантов как этнических или этносоциальных групп меньшинств – слишком большая тема, на которой мы не можем здесь детально останавливаться. Укажем лишь на несколько аспектов этой темы, которые могут стать основой для ее дальнейшей разработки.

1. В категориальном и институциональном смысле существование мигрантов в России пока еще не обрело достаточной определенности. Это сравнительно новая проблема, в отличие, например, от европейских стран. Поэтому трудно формулировать обоснованные суждения относительно как сегодняшнего состоянии, так и перспектив развития этой проблемы.

2. Тем не менее, можно предположить, что группы мигрантов в России в категориальном смысле находятся на стадии, аналогичной стадии Марксова класса-в-себе, и представляют собой пока что скорее статистическую группу или совокупность статистических групп (в соответствии с этнической или религиозной идентификацией), чем реальную группу (или группы) индивидов, связанных ощущением общности положения и целей. Также представляется, что отсутствуют и сколько-нибудь влиятельные – в смысле распространения своего влияния на большинство или на достаточное число членов соответствующей диаспоры – организации мигрантов диаспорального характера.

3. Можно предположить, что дальнейшее развитие этих групп будет происходить в направлении их превращения в группы, аналогичные Марксову классу-для-себя, то есть в направлении их идеологизации, консолидации и организации в противопоставлении себя и своих интересов коренному населению и его интересам. Такое положение будет приводить к изоляции групп меньшинств и их, так сказать, «геттоизации», то есть к формированию либо этнических территориальных анклавов в крупных городах, либо (при распределенном существовании представителей меньшинств) сетевых структур связей, непроницаемых либо слабо проницаемых для сторонних индивидов. Возможности государственного контроля как в «гетто», так и в сетях будут весьма ограниченны.

4. Более оптимистические прогнозы, связанные с перспективами внедрения и усиления толерантности и мультикультурализма, вряд ли реализуются. Это путь, по которому уже много десятилетий двигались европейские страны в стремлении интегрировать мигрантов в характерные для этих стран институты и образы жизни. Решительного успеха на этом пути достигнуто не было. Толерантность все более и более вырождается в тактику мелких и все более крупных уступок «гостям», не желающим приспосабливаться к образу жизни «хозяев», что в стратегическом плане сулит инверсию отношений: уже гости станут хозяевами и будут решать, проявлять ли им терпимость по отношению к бывшим хозяевам. Мультикультурализм, по мнению многих влиятельных западных политиков и экспертов (назову, хотя бы, Ангелу Меркель) также скорее мертв, чем жив[102].

5. Сформировавшиеся гетто – в виде как территориальных анклавов, так и сетевых структур – будут при этом представлять собой не некое исключение из правил социально-территориальной и коммуникативной организации общества, а как раз результат более общих процессов, идущих на территории страны, о чем будет говориться в заключительной, пятой главе настоящей книги.