Надо обратить внимание на еще одну важную особенность современной моды, отличающую ее, как представляется, от того, что было характерно для времени Зиммеля: современная мода в значительной степени ориентируется не на «высший класс», как бы он ни понимался. Ориентиром в моде могут становиться и часто становятся (1) элементы культуры «низших» классов, (2) стилистические особенности жизни некоторых профессиональных групп (военные, спецслужбы), (3) элементы культуры фанатов музыкальных групп или стилей (хеви метал), или даже вообще фанатов (футбольных, например), (4) культура национальных меньшинств, (5) культура возрастных групп, как правило, речь идет о молодежной субкультуре, (6) образ жизни маргинальных асоциальных групп – криминал, бродяги (бомжи), наркоманы и т. д. Это весьма неполный перечень, но здесь важна не полнота информации, а общее представление о возможных ориентирах моды. Усваиваются и становятся предметом подражания стиль одежды (джинсы, особенно с заплатами, дырами и т. д., камуфляжные штаны и куртки, косынки и хиджабы), аксессуары (цепи, гаджеты, религиозные символы, оружие), пищевые предпочтения, формы поведения, поведенческие и речевые ритуалы, обязательно специфический жаргон. В нынешнем социокультурном дискурсе все эти перечисленные выше группы категоризируются как субкультуры.

Субкультуры, в самом широком смысле, – это группы, имеющие настолько специфические ценности, модели поведения, вещный мир, язык, что этим они отличаются от других индивидов и групп в составе общей, или объемлющей культуры.

Надо очень четко отличать субкультурный модус существования индивида как субкультурной идентичности от субкультуры как моды. В первом случае субкультурная жизнь переживается непосредственно и всерьез как единственная собственная жизнь, во втором случае результатом подражания становится усвоение отдельных, чаще всего изолированных элементов стиля и образа жизни субкультурных групп (скажем, элементы языка криминальной субкультуры, рваные джинсы, вегетарианство, молодежные платья зрелых дам и т. д.). Субкультурная жизнь для тех, кто живет ею всерьез, как правило, достаточно дешева, ее специфика самовоспроизводится в замкнутой сети внутригрупповых взаимодействий в субкультурной группе. Во втором случае (субкультура как мода) субкультурная жизнь может быть достаточно дорогой, поскольку ее атрибуты формируются путем стилизации оригинальной субкультуры, ее эстетизации и адаптации к возможному потребителю. Поэтому субкультуре как моде не свойственна непосредственность, наоборот, она опосредована усилиями представителей «креативного класса» (дизайнеры, литераторы) и является в большей степени коммерческим продуктом. В этом смысле она преходяща. Но в то же время она не отделена непреодолимой пропастью от субкультурной жизни «всерьез». Наоборот, можно сказать, что субкультура как мода может представлять собой мостик к субкультурной жизни всерьез. Но об этом было в разделе, посвященном инструментам меньшинств, прежде всего «инсценированию». Здесь же важно отметить, что, усваивая элементы субкультуры как моду, потребители отнюдь не ориентируются, как предполагал Зиммель, на высшие классы. Наоборот, они ориентируются на образцы, свойственные группам, находящимся ниже них на шкале престижа. Очевидно, следует согласиться с оценкой Ю. Каубе, который считает, что в таких случаях человек, который перенимает новые для себя, модные вещи, способы поведения и т. д., делает это не потому, что хочет быть похожим на низшие сословия, а потому, что хочет быть непохожим на самого себя[83]. Он просто хочет быть другим: хочет быть моложе, «круче», «маргинальнее», чем он есть. Здесь мода способствует обретению новой идентичности, что, как я старался показать в предыдущем разделе, есть одно из главных устремлений человека модерна.

Выявились три момента, по которым может корректироваться зиммелевская концепция моды. Первое: в реальном круговороте моды имеются не только зиммелевские «высшие» и «низшие» классы или сословия (причем последние подражают первым), но и средний, или «креативный» класс, который, собственно, и формирует содержание моды, указывает ее направление и тенденции. Высший класс остается в этом случае классом в себе. Низшие классы усваивают не его образ жизни, а представление креативного класса о его образе жизни.

Второе: в условиях господства модной индустрии, а также информатизации общества, что ведет к коренным изменениям в социальной структуре, уже не традиционное соотношение «высших» – «низших» классов играет решающую роль в процессах моды, но наличие когнитивных классов, то есть групп, обладающих разным доступом к знаниям. Это обусловливает в значительной степени иной характер модных вещей и идей, как и процессов модного подражания и усвоения. Подробнее об этом – в разделе, посвященном сетевым сообществам.

Третье: современная мода во многом ориентируется на субкультуры, то есть даже не просто на низшие классы в традиционном понимании, но на группы часто «исключенные» из нормального общественного процесса (фаны, эмо, хеви метал, криминал и т. п.). Причем ориентация эта, как правило, опосредована влиянием креативного класса. Потребители моды усваивают не столько сам образ жизни субкультур, сколько представления креативного класса о нем, и даже не просто представления, а образы, подготовленные на продажу. Поэтому представления эти сильно отличаются от реальности субкультурной жизни.

Выше было сказано, что мода – это не только те вещи, что относительно легковесны и преходящи – одежда, песни, диеты, манеры, формы досуга и т. п., но также и вещи серьезные и даже судьбоносные, проходящие по разряду не только шоу-бизнеса и легкой промышленности, но и по разряду науки, бизнеса, менеджмента и даже, скажем, институциональных реформ. Выше на примере теории научных революций Т. Куна я попытался продемонстрировать наличие весьма и весьма сильных элементов моды в процессах научного развития. Это вообще-то парадоксальное явление – мода в науке. Отличительная характеристика науки – объективность познания. Отличительная характеристика моды, по Зиммелю, – отсутствие у нее объективного основания. Что-то становится модным не потому, что это что-то красивее или еще в каком-нибудь смысле превосходнее того, что было раньше, а потому, что оно ново. Но в то же время, как уже говорилось выше, главный психологический механизм распространения моды – подражание. В моде человек ведет себя как конформист, правда, уже после того, как его потребность в новизне получит удовлетворение. Поэтому функционирование научной парадигмы, или общепринятого способа видения и понимания явлений мира, которому с большей или меньшей степени обязательности следуют ученые, включает в себя частично и механизм моды (хотя, конечно, здесь работают и другие социальные и социальнопсихологические механизмы).

Здесь таится решающее противоречие. На этапе функционирования парадигмы мода естественна и приемлема, но на этапе формирования парадигмы мода убийственна. Сформулируем еще раз: мода имеет свое основание только в том, что она нова. Научная парадигма имеет – или должна иметь – своим основанием факт успешного объективного познания. Нет никакой опасности в том, что бесконечно меняется, скажем, ширина штанов, цвет блузок, способы успешного похудения, модные певцы и песни. Но очень опасно, когда в эту игру бесконечных изменений включается наука или какие-то другие институты, например, образование, когда начинается бесконечная цепь реформ энергетики, пенсионного обеспечения, государственной службы и т. д., когда вдруг обнаруживается необходимость тотальной приватизации всего и вся или, наоборот, тотальной национализации. Здесь уже получается совсем иная мода. Дело в том, что, меняя ширину штанов, никто не думает придавать этому изменению судьбоносного значения, и каждый знает, что скоро она опять изменится. В случае же реформ, изменения институтов социальные «дизайнеры» претендуют на окончательное решение давно уже существовавших сложнейших социальных проблем.

Ситуация здесь аналогична той, что складывается при использовании субкультур в качестве источника моды. Перенимаются некоторые внешние характеристики поведения, одежда, аксессуары, но ни в коем случае не образ жизни в целом. Мода вообще не касается жизни всерьез. Можно по совету визажиста загримироваться под мальчиков и девочек эмо и одеться, как им свойственно, но никакой визажист не посоветует бросить все, уйти из дома и направить мысли на близость смерти. Визажист готов завтра сделать другой грим, а если речь идет о жизни всерьез, другого грима уже не будет.

Так вот, в случае моды на реформы креативные дизайнеры заставляют подлежащих реформированию граждан воспринять рекомендации, выработанные на основе их (дизайнеров) представлений о том, как живут страны и народы богатые и сильные (т. е. в определенном смысле «высшие классы») как окончательное и объективно обоснованное решение всех проблем, стоящих перед народами недостаточно развитыми, богатыми и успешными (в определенном смысле, «низшими классами»). Зиммель в своей теории моды как раз предостерегал от подмены модными решениями объективно необходимых содержательных решений: «Мода может, конечно, иногда получать объективно обоснованные содержания, однако оказывать действие как мода она может лишь тогда, когда ее независимость от всякой другой мотивации становится позитивно ощущаемой, подобно тому, как наши соответствующие долгу действия лишь тогда становятся вполне нравственными, когда нас обязывают к этому не их внешнее содержание и цель, а только тот факт, что это долг. Поэтому господство моды особенно невыносимо в тех областях, где значимость должны иметь лишь объективные решения; правда, религия, научные интересы, даже социализм и индивидуализм были вопросом моды, но мотивы, по которым эти содержания жизни следовало принимать, находятся в абсолютной противоположности к полной необъективности в развитии моды, а также к той эстетической привлекательности, которую придает моде дистанция от содержательных значений вещей и которая в качестве момента подобных решений в последней инстанции совершенно неприемлема и придает вещам оттенок фривольности»[84].