Утром я просыпаюсь рано, отчасти потому, что не могу перестать думать о Санни, а отчасти потому, что яйца болят и хочется писать.

Иду в туалет, еще немного прихрамываю, но сегодня мне гораздо лучше, чем вчера. Достаю свой громоотвод и вижу, что яйца, к сожалению, до сих пор больше, чем должны быть. Я надеялся, что бо́льшая часть отека сойдет за ночь.

Перед завтраком заглядываю в медпункт. Получу антигистаминный укол, закрою смену и полечу к Санни.

Снимаю штанцы. Дебби с нечитаемым выражением лица осматривает ситуацию.

– Разве отек не должен был сойти? – спрашиваю я.

– Там уже не отек, а жидкость.

– Жидкость?

– Такое бывает, особенно когда начинается аллергическая реакция на укус. Зона вокруг него заполняется жидкостью.

– Как мозоль?

– Логичное сравнение, да.

– Так. И что? Оно само спадет? – Я не могу и дальше ходить с двумя грейпфрутами вместо яиц. Меня ждет долгая поездка за рулем. Уверен, что я на этом долго не высижу. И, что самое важное – мой аппарат должен снова заработать. Быстро.

– Со временем да.

– С каким «временем»?

– Пара дней, может, дольше.

– Плохо. Мы можем что-то сейчас сделать? Таблетку, может, выпить?

Дебби откашливается и опускает глаза на свой планшет.

– Вчерашние антибиотики помогут. Но есть еще вариант…

Я хлопаю по бедрам.

– Какой? Все лучше, чем ходить с огромными яйцами.

– Можем проткнуть его.

– Проткнуть?

– Ну отек точно сойдет, – кивает она.

– А проткнуть… – Я бросаю вопрос, не договаривая. Кажется, я уже знаю ответ.

– Иглой.

– Ну да. Конечно.

Вытираю ладони об бедра. Живот весь напрягается. Мне часто накладывали швы без анестезии. Я даже глазом не моргнул, когда врач команды втыкал иглу в рваную рану на руке. Но протыкать яйца – это другое. Они напрямую соединены с центром моей вселенной.

– Яйца станут нормального размера?

– Они заметно уменьшатся.

– Скоро аппарат сможет работать?

– Да, если вы не будете перенапрягаться. Сегодня придется отсидеться, никакой бурной деятельности еще пару дней.

– А под бурной деятельностью вы подразумеваете…

– Любую динамическую нагрузку. Лучше перейти на свободное белье, чтобы трения было меньше.

– По белью услышал. – Я уверен, что могу заниматься с Санни сексом без динамической нагрузки. – Хорошо, давайте протыкать.

– Если вы уверены… – Она дает мне шанс передумать.

Сейчас уже назад не повернуть, даже если захочу.

– Уверен.

– Сначала анестезируем.

– Звучит хорошо. – Я не хочу геройствовать.

Дебби дает мне накидку, чтобы переодеться. Мне кажется ироничным, что она выходит, пока я раздеваюсь, потому что через секунду ей снова придется проводить время с моими яйцами. Одеваюсь и сажусь на койку. Ноги приходится развести в сторону, чтобы моим гигантским яйцам было удобнее. Дебби дает мне анестезию и уходит, я дожидаюсь эффекта один.

В больнице никого нет, так что я надиктовываю Санни сообщение. Не знаю, зачем люди вообще до сих пор печатают. Голосовой набор же гораздо проще.

Просматриваю письма, пока жду ее ответа. Кажется, вчера Эмбер выходила в интернет. От нее пришло двенадцать писем. Большинство – с аудио.

Дебби возвращается, неся железный поднос, накрытый салфеткой. Я убираю телефон, чтобы она могла сделать уже свое дело. Смотрю в потолок. У меня нет ни малейшего желания видеть, какой иголкой она планирует воспользоваться.

– Так. Вы почувствуете укол, но постарайтесь замереть.

Пытаюсь расслабиться. Укол ощущается как ранение раскаленным ножом прямо в яйца.

Сестра закончила, протирает ватой прокол, прикрывает бинтом и пластырем. Отодрать это будет сложно. Сажусь и осматриваю промежность. Отек чуть-чуть спал. Получаю еще один укол антигистаминов и парочку обезболивающих таблеток. В турнире сегодня мне участвовать нельзя – это отстой, конечно, но раздутые яйца расстраивают больше.

Слезаю с кровати и пробую пройтись. Хромота теперь не такая очевидная. Но я все равно последую совету сестры и найду белье посвободнее.

Из медпункта иду сразу в столовую. Сидеть с вожатыми приятно, но иногда веселее сесть к детям и болтать с ними обо всем. Еще очень рано, дети заходят по одному. Мой знакомый Майкл сидит за столом один, тычет вилкой в панкейки.

Я сажусь рядом и треплю паренька по волосам.

– Как твои дела?

Он неубедительно улыбается и пожимает одним плечом:

– Нормально.

– Тусили вчера?

– Не спали до полуночи, – бесстыдно усмехается он.

– Крутые. Не чувствуешь себя уставшим?

– Нет. – Он оглядывается – проверяет, чтобы нас не услышали. – Мне плохо от лекарств. Не хотел вчера делать капельницу, но меня заставили, по итогу сегодня я не смогу играть.

– Вот блин, грустно.

Он возит еду по тарелке.

– Очень. Раньше я никогда не болел, а теперь постоянно плохо себя чувствую.

– Но забота о теле – это самое главное. Нужно же поправляться. – Я начинаю резать свою короткую стопку панкейков (из семи штук) с кусочком масла и типа кленовым сиропом, не натуральным. – Я тоже сегодня играть не смогу. – Я сую еду в рот и жую. Теперь, когда яйца не размером с голову, ко мне вернулся аппетит.

– Почему?

– Меня паук укусил.

Майкл краснеет.

– Я не знал, слухи это или нет.

– Если бы. Я буду тренером. Будешь сегодня младшим тренером?

У него глаза загораются так, будто я пообещал купить ему «Феррари».

– А можно? Реально?

– Конечно. Мне нужна будет помощь. Согласен?

– Согласен!

– Круто! – Я снимаю кепку и надеваю на него. Она ему велика, плюс у меня сейчас, наверное, тупо примяты волосы. Плевать. Когда я кого-то радую, всегда самому становится так радостно. Инстинктивно достаю телефон и фоткаю Майкла.

– Можно будет выложить?

– Да, конечно.

Подписываю фотографию: «С младшим тренером строим стратегию игры за завтраком. Команда Баттерсона сегодня выиграет».

– Как у тебя дела со школой? – спрашиваю я парня.

– Нормально. Везде лучшие оценки. Кроме музыки.

– Значит, пишешь без ошибок?

– Ну, чаще всего да, – кивает он.

– Класс. – Я делаю то, чего никогда раньше не делал, но ощущается все правильно. – Проверь тогда, что я написал. Я постоянно делаю ошибки.

– Правда?

– Да. У меня дислексия.

На его лице нет ни осуждения, ни шока. Мне это в детях нравится. Он выпрямляет спину.

– У одного из моих друзей тоже дислексия! Он все надписи видит задом наперед. Все буквы типа путаются и переворачиваются вверх головой, да?

– Ну да. – Я передаю ему телефон. Он проверяет подпись, я отмечаю его на фотке. Это классно. Так я смогу следить за его лечением и узнать, что там с финансами у его семьи.

* * *

Четыре часа спустя мы с Рэнди раздаем на парковке автографы родителям, обнимаем ребят, фотографируемся. Я еще не успел на него наорать за фотку моих яиц в интернете, но мы все равно уже скоро сядем в машину.

Местные журналисты тоже приехали, как Эмбер и обещала. Они берут интервью у Рэнди, у меня, у некоторых ребят. Эмбер была права: эти журналисты и правда совсем другие. В Канаде все как будто бы расслабленные.

Родители Майкла приезжают за ним на старом фургоне. Не совсем развалюха, но его лучшие дни явно уже позади. Мама вылетает из фургона еще до того, как он останавливается. Майклу дико неловко, потому что она его обнимает, целует со слезами на глазах. И только потом осматривает его критичным материнским взглядом, полным любви. Все как положено.

Под конец ее осмотра парень выглядит так, будто готов сквозь землю провалиться. Она тащит его к нам с Рэнди. Майкл засовывает руки в карманы штанов и, бубня, представляет нас друг другу. Его мама начинает еще сильнее плакать, тянется обнимать меня, благодарит за эту возможность.

Кажется, они замечательная семья и пока справляются. Не знаю, изменится ли это во время лечения. Он ребенок. За ним придется присматривать круглые сутки, а значит, кто-то из них должен будет уйти с работы. Нужно выяснить, не станет ли это проблемой. Прошу у них номера, чтобы оставаться на связи. Теперь я знаю, что именно мне нужно сделать для сбора средств. Ви и Эмбер хотят позитивные новости про меня? Они их получат.

Как только все дети разъехались, закидываю сумки в багажник арендованной машины и проверяю сообщения. Надеюсь, Санни мне ответила, а то будет по-настоящему сложно найти ее в этой жопе Канады. От нее пришло пять сообщений, все за последний час.

Первое совершенно бессмысленно:

Следующее понятнее:

Сначала накатывает обида, а потом я читаю дальше:

Она скидывает геолокацию. После последнего сообщения начинаю гадать, что она помнит о вчерашнем разговоре. Мне не нужна диктовка, чтобы понять.

Я ничего не пишу в ответ. Хочу к ней, но все еще злюсь за вчерашнее и за все фотки с этой недели. Может, она не виновата, что не получалось писать, но остальное все еще сомнительно.

Они, наверное, недавно туда добрались, потому что еще в полночь были в баре, а сейчас всего два часа дня. Дом Уотерса всего в сорока пяти минутах езды от лагеря. Жду, пока Рэнди успокоит свою девушку на неделю. Они обнимаются на прощание, у нее заплаканные глаза. Она тянется, чтобы поцеловать его, а он просто чмокает ее в лоб. Н-да, между ними все кончено. Ее приходится отцеплять, чтобы Рэнди мог сесть в машину.

– Плохой был выбор, да?

– Не то слово. Но зато она была готова на все. Кстати, обо всем. Как твои яйца?

– За мои не переживай. Переживай за свои. Надеюсь, ее гуттаперчевое тело стоило нескольких лет интернет-преследования.

– Да я ее уже везде заблокировал. – Рэнди не улыбается, так что это точно не шутка.

Прикусываю язык, потому что не могу его осуждать. Еще каких-то четыре месяца назад я был таким же.

– Спасибо, что показал всему интернету мои яйца, кстати. Хоть я и просил этого не делать. У меня вчера снова были разборки с Санни.

– Что? Там же нет твоего лица. Как она узнала, что это твои?

– Ты их запостил под своим именем.

– Вот дерьмо. Но это мог быть кто угодно. Как она с тобой-то все связала?

– Да не только Санни поняла, что это я. Толпы фанаток тоже сделали правильные выводы. Там же еще была вторая фотография, групповая, из медпункта. Псевдо-Санни выставила ее на всех своих страничках на пару с фоткой моих яиц. Шорты и на той, и на той одинаковые. Так меня узнала Вайолет, ну и все остальные тоже.

– Прости! – Он в ужасе. – Уотерс рвет и мечет? Хочешь, я с ним поговорю? Объясню, что случилось. Я и с Санни могу поговорить.

Рэнди говорит искренно. Не могу на него долго злиться. Он бы не стал выставлять эту фотку на медицинский сайт, если бы знал, чем все это обернется.

– Что сделано, то сделано, – говорю я ему и проверяю, едем ли мы в правильную сторону, по навигатору. – Планы немного изменились. Я не еду в Шапло.

– Я настолько испортил твои отношения?

– Санни уехала в дом брата, что избавляет меня от семи часов за рулем черт пойми в каком направлении.

– Тогда какой план? Ты меня высадишь у отеля? – Он сверяется с часами. – Меня уже, наверное, заселят. У меня сегодня весь день свободный, а завтра я должен появиться на благотворительной автомойке.

– Отменяй бронь. Дом совсем недалеко. Можешь переночевать с нами, но учти, придется общаться с хаки-близнецами.

– Пойдет. Это будет весело. Ты завтра поедешь со мной? Можем помыть твою машину.

– Скорее всего, да. Надо поговорить с организатором. Со следующей недели хочу начать работу над проектом, о котором я тебе уже говорил. – Я рассказывал о своих планах на сбор средств только Ви, папе, ассистентке и Рэнди.

Рэнди хлопает меня по плечу.

– Отлично. Я помогу, чем смогу.

* * *

По пути в дом Уотерса мы останавливаемся в городке Брейсбридж. Там есть только «Уолмарт». Покупаю себе упаковку из шести трусов. Красных. Мне в них не очень удобно, но теперь мои парни не так сильно трутся, как Дебби и говорила. Отек почти сошел, и сейчас вместо грейпфрутов у меня в штанах два маленьких яблока.

Мы доезжаем меньше чем за час. Недвижимость Уотерса сложно назвать домиком. Два этажа из мореного кедра, огромные окна и мансарда по всему периметру. Ландшафтный дизайн гораздо круче, чем у моих родителей. Гигантские сосны и березы возвышаются над домом, ограждая его от соседей. Рядом с трехместным гаражом припаркован трейлер. В доме играет музыка. Я заглядываю в окно. Парень Лили отрубился без футболки. А Вайолет называет мохнатым меня. До него мне еще далеко. Там на плечах целые эполеты.

– Хочешь, притворюсь медведем и напугаю его до усрачки? – шепотом спрашивает Рэнди.

– Медведи его дальние родственники.

Он берется за дверную ручку, но я останавливаю его, схватив за плечо.

– Потом. Хочу сначала найти Санни.

Рэнди пожимает плечами и идет за мной с подъездной дорожки на мансарду. Отсюда открывается вид на озеро. Уродская Борода сидит на пирсе, опустив ноги в воду. Надеюсь, что паук-охотник заползет к нему в шорты и цапнет за крошечный член.

Нахожу Санни в гамаке на противоположной стороне мансарды. На ней мой любимый купальник. Она развязала верхушку и заправила завязки в чашечки, чтобы избежать полосок от загара. Спит. Рот приоткрыт. Переносица у нее розовая – сгорела. Руки исцарапаны, колени разбиты, вся закусана комарами, на голенях куча синюшных пятен. Меня расстраивают все эти синяки и раны. Она такая невинная и уязвимая. Злость, копившаяся всю неделю, смешивается с пугающей потребностью прикоснуться к ней.

Рэнди толкает меня локтем.

– Я пойду поищу туалет.

Киваю и крадусь к Санни. Я еще расстроен, но долгожданная встреча что-то во мне пробуждает. Я провел целую неделю с мальчишкой, у которого, возможно, нет будущего, и это заставляет задуматься. Провожу кончиком пальца по ее светлым ресницам. Санни трясет головой и отмахивается.

– Просыпайся, солнышко Санни.

Она мурлычет, но на этом все.

Провожу пальцами по контуру ее челюсти, спускаюсь на шею, потом к ключицам. Она уже не мурлычет, а по-настоящему стонет. Ресницы дрожат, она несколько раз моргает. На лице отражается удивление. Потом осознание, облегчение и тут же настороженность.

Санни все равно протягивает руку к моему лицу и проводит по бороде. В лагере я ни разу не брился, так что за неделю оброс.

– Ты приехал.

– Приехал.

Она облизывает губы, взгляд бегает по моему лицу.

– Я рада.

– Я тоже.

– Но вчера я очень злилась, – сонно говорит она.

Я киваю.

– Знаю, но фотографии завирусились не по моей вине.

– Вечно все происходит не по твоей вине. – Она продолжает гладить меня по бороде, ее пальцы нежно касаются моих губ.

– Тебе хотя бы интересно выслушать мою версию событий?

– Да. Конечно.

Я беру ее ладонь в свою, играю с пальцами – просто чтобы касаться. Ее ногти, обычно так аккуратно подпиленные, сейчас сломанные и грязные.

– Мое сердце разбивалось от твоих слез, но я ничего не мог сделать.

– Я была пьяна.

– Это меня тоже расстроило. Почти так же, как то, что тебе пришлось прятаться от Уродской Бороды в мужском туалете. Как и все фотки, которые он постил эту неделю. Когда вы сюда приехали?

Санни опускает глаза на мой подбородок.

– Примерно в восемь утра. Кажется, я заставила всех ехать сюда, а Лили и сама уже устала от Бенджи. Как-то так. Думаю, она была за рулем всю дорогу. Не знаю, где она сейчас.

– В доме, наверное. – Ну или сегодня полнолуние, а по полнолуниям она становится медведицей.

– Наверное. – Санни обхватывает меня за шею и тянет вниз.

В сантиметре от ее губ я замираю.

– Надо поговорить.

– Надо. – Ее голос тихий, она почти задержала дыхание.

Не хочу говорить вслух то, что собираюсь. Но мне нравились наши отношения до того, как в них появились секс и оргазмы. Было ощущение, что у нас настоящие отношения.

– До того как целоваться.

– Не согласна. Сначала поцелую, потом разговоры.

– С чего бы?

– Я скучала по тебе, а ты обещал все исправить, когда приедешь.

Очевидно, что наш разговор она помнит. Невесомо касаюсь губами ее губ. Она крепче обхватывает мою шею. Посасывает нижнюю губу, а потом просовывает в рот язык. Поцелуй агрессивный, горячий и жадный. Рациональное мышление уступает похоти.

Хочу раздеть ее прямо сейчас, но Уродская Борода может нас услышать. Рэнди и Лили тоже недалеко, где-то в доме. К тому же сейчас главное поговорить, а не скидывать одежду. Но я углубляю поцелуй.

Из дома доносится визг. Санни резко садится, разрывая поцелуй. Купальник падает, открывая грудь. Рэнди буквально выпадает на мансарду через раздвижные двери. Руками он прикрывает голову, будто пытается от чего-то защититься.

Лили выбегает вслед за ним. Она вооружена напольным держателем для туалетной бумаги. Три рулона развеваются на ветру за ее спиной. На Лили только полотенце с бретельками, а ноги намазаны лосьоном для бритья.

– Кто-то только что попытался…

Она замирает, когда видит меня. Я прикрываю грудь Санни ладонями, чтобы Рэнди не увидел.

– Так этот извращенец – твой друг? – Лили машет держателем сначала в мою сторону, потом в сторону Рэнди.

– Малышка, я просто искал туалет.

– Не смей звать меня малышкой! Ты… ты, да ты… Ты пытался…

Он поднимает брови, уголки губ тоже ползут вверх.

– Что, по-твоему, я делал, крошка?

Лили трясется, но машет держателем как мечом. Она как будто растеряла все слова. Лицо ярко-красное. Такой смущенной я ее еще никогда не видел. Санни натягивает купальник поверх моих ладоней. Я сжимаю сиськи на прощание и отпускаю.

– Я ноги брила! А ты вломился в ванную! Под полотенцем ничего нет!

– Ой, зайка, я знаю, что у тебя там под полотенцем, – хмыкает Рэнди. – Может, если бы ты закрыла дверь, мне бы не достались билеты в первый ряд на твое шоу.

– Ты… Я… Какой ты мерзкий. – Она разворачивается, полотенце падает, и мы еще раз видим ее прелести.

– Мне нравится естественность в девушках, – говорит Рэнди.

Она показывает нам средний палец на бегу.

– Моя депиляторша заболела!

– Я могу тебе помочь, если хочешь! – орет Рэнди ей вслед.

– Какой мудак. – Дверь захлопывается.

– Получается… Вы с Лили познакомились. – Санни спускает ноги с гамака, опираясь на мои плечи для равновесия. – Обычно она не такая. Они с Бенджи расстались вчера. Опять. В четвертый раз за эту неделю. Короче, у нее плохое настроение.

– Бенджи – это который спит в трейлере? – спрашивает Рэнди, глядя на дверь, за которой скрылась Лили. Он снимает кепку и проворачивает ее на пальце. Раздумывает – я узнаю этот жест. Оценивает конкурента и планирует атаку. Удачи ему, конечно. У Лили в вагине наверняка акульи зубы.

– Мгм. – Санни бездумно проводит пальцами по моим волосам. – Он не выходил с самого приезда.

Боковым зрением я замечаю движение. Поворачиваюсь к озеру и вижу Уродскую Бороду. Он стоит у конца пирса, прикрывая рукой глаза от солнца, и смотрит на нас. Я щекочу пальцами бок Санни, наслаждаюсь дрожью в ее теле.

– Пойдем, поищем, где поговорить.

– Ладно.

Санни не убирает руки с моих плеч. Одной обхватывает за шею, встает на носочки и тянется за еще одним поцелуем. Нельзя ей поддаваться, потому что некоторые ее поступки до сих пор меня смущают, но Уродская Борода идет мимо нас к лестнице, и я сдаюсь.