Слова вырвались из уст Сигни помимо воли: годы сдерживаемого гнева сделали свое.

Она хотела, чтобы он страдал — так же, как она. И если он не почувствует своей вины, она была готова своими руками столкнуть его с обрыва в бушующее море.

— Каким образом! — воскликнул Рамзи, потрясенный. — Я был за сотни миль отсюда, в Эдинбурге, и собирался вернуться домой, чтобы жениться на Гизеле! Я не имею никакого отношения к ее смерти.

— Неправда! — с горечью воскликнула Сигни. — Мою сестру свела в могилу не лихорадка. Она умерла от выкидыша. Гизела истекла кровью у меня на руках.

Он в ужасе уставился на нее. Слова Сигни потрясли его до глубины души.

— Это невозможно!

— Ты хочешь сказать, что у вас ничего не было, то есть моя сестра лгунья? Не смей оскорблять ее память! — яростно воскликнула Сигни.

— Это было всего один раз и по обоюдному согласию! Я уезжал на несколько месяцев, и мы оба… потеряли голову. — Рамзи замолчал, кровь отхлынула от его лица, и оно стало пепельным. Потом продолжил: — Я и не думал, что могут быть… последствия. Когда я вернулся в Эдинбург, Гизела написала, что мне не о чем беспокоиться.

— Она оберегала твой покой. Вот дуреха! Умирая, Гизела взяла с меня обещание молчать о том, что произошло на самом деле. — Сигни закрыла глаза, и в ее памяти всплыли воспоминания о той роковой ночи, когда умерла сестра. Сейчас они казались более реальными, чем этот разговор. — Я дала ей обещание и до сих пор никому не сказала ни слова.

Сигни и Гизела постоянно были вместе. Они приехали с матерью на острова Торси после смерти отца-норвежца и помогали ей в школе, а повзрослев, и сами стали преподавать.

Гибель Гизелы стала для Сигни настоящей трагедией. Никогда в жизни она не испытывала такой страшной боли. Горе и ярость, которые она сдерживала все эти годы, вырвались наружу с сокрушительной силой. Не выдержав, она закрыла лицо руками, отвернулась, отчаянно пытаясь скрыть слезы от того, кто был причиной ее страданий, и разрыдалась. Ей казалось унизительным плакать в его присутствии.

Не чуя под собой ног, девушка едва не упала. В таком состоянии она могла запросто свалиться со скалы. Возможно, так было бы и лучше, неожиданно пришла ей в голову мысль, но тут ее крепко обхватили сильные руки, а прерывающийся от волнения голос прошептал на ухо:

— Я не знал. Клянусь!

Сигни хотела было оттолкнуть его, но тут вдруг осознала, что его горе такое же сильное, как и ее. Они оба горячо любили Гизелу, но из-за обещания хранить в тайне причину смерти сестры Сигни пришлось горевать в одиночестве.

Она внезапно почувствовала облегчение, как будто ей вскрыли болезненный нарыв и гной вытек из раны. До сих пор смерть Гизелы была окутана тайной, и гнев на Рамзи тлел в душе Сигни годами. И вот когда она прижалась к нему, гнев начал стихать, оставляя после себя лишь глубокую печаль. Если бы они могли скорбеть вместе, каждый страдал бы меньше.

Рамзи держал ее в объятиях до тех пор, пока у нее не иссякли слезы. Несмотря на то что Сигни много лет ненавидела его, тепло его рук было для нее неожиданным и желанным утешением.

Она неохотно высвободилась из его объятий, убрала с лица разметавшиеся на ветру пряди и подняла глаза. Судя по всему, он был не меньше, чем она, обескуражен своими действиями.

Сигни придется разобраться в своих чувствах, потому что им предстояло часто видеться. В детстве она обожала поклонника сестры. Тогда все звали его Каем, и это был добродушный юноша, которого Сигни считала своим братом и очень радовалась, когда он стал членом ее семьи, но потеряв Гизелу, она потеряла и Кая.

— Прости, что сорвалась на тебе, — сказала она тихо. — Ты ни в чем не виноват. У сестры всегда было слабое здоровье. Это я — крепкая лошадь, а она была другой. Ты бы ничего не смог сделать, даже если бы был здесь.

Рамзи печально покачал головой.

— Возможно, это так, но если бы она сказала мне, что ждет ребенка, я бы немедленно вернулся. Пожалуйста, поверь мне!

— Я верю тебе, Кай. Я говорила Гизеле, что она должна написать тебе о беременности, но она хотела, чтобы ты окончил университет. — Сигни тяжело вздохнула. — Сестра надеялась, что ты вернешься на Торси до того, как ее беременность станет заметной.

— Я мог и должен был находиться рядом с ней, — произнес он с горечью. — И мы разделили бы с тобой бремя случившегося несчастья, а так тебе пришлось в одиночку справляться с навалившимся горем. Сколько тебе было тогда, пятнадцать? Совсем еще ребенок… Удивительно, как ты не сломалась…

— У меня не было выбора: когда умерла сестра, я поняла, что детство кончилось. Мне не следовало обещать Гизеле хранить в тайне причину ее смерти, но это все, что я могла сделать для нее, когда она лежала на смертном одре.

— Понимаю, но я рад, что ты нарушила свое обещание сегодня. Горькая правда лучше лжи, — тихо сказал Рамзи. — Если нам предстоит работать вместе, я не хотел бы, чтобы между нами оставались недомолвки и какие-то секреты.

Сигни кивнула:

— Это одна из причин, по которой я рассказала тебе правду о смерти сестры. После того как я написала тебе то письмо, лэрд постоянно твердил, что мне надлежит обучить тебя всему, что знаю сама. Я не могла смириться с мыслью, что мне придется много общаться с тобой, потому что была слишком зла на тебя.

— Тебе повезло, что дед твердил только о передаче опыта, — заметил Рамзи. — Мне он заявил, что я должен на тебе жениться.

Сигни удивилась, но тут же рассмеялась:

— Я рада, что чувство юмора не покинуло старика!

Рамзи криво усмехнулся:

— Странно, что ты находишь это смешным.

Она вгляделась в его лицо, стараясь понять, какие чувства он испытывает в этот момент. Краткая вспышка эмоций, вызванная рассказом Сигни о смерти Гизелы, угасла, и его серые глаза опять стали холодными и загадочными. В молодые годы он был очень симпатичным юношей, а с возрастом превратился в обаятельного мужчину с неотразимой аурой мужественности и властности. Лэрду такая внешность была бы ох как кстати! Впрочем, Сигни считала, что в молодости, когда ухаживал за Гизелой, он был более привлекательным.

Возможно, из него вышел бы хороший муж, но Сигни всегда считала его братом — сначала любимым, а потом презираемым. Ей казалось, что она никогда не смогла бы испытывать к нему романтические чувства, каким бы притягательным он ни был.

— В претендентках на роль твоей жены недостатка не будет, — сказала Сигни. — И поверь: у большинства из них куда более покладистый характер, чем у меня.

— Значит, ты возьмешь надо мной шефство и будешь учить уму-разуму. Вообще-то я с детства привык к строгим учителям, так что, думаю, ты будешь не самой плохой из них. — Он указал на скамью. — Пришло время для первого урока. С чего начнем? Может, расскажешь как стать хорошим лэрдом?

— Разве ты не собирался дойти до Кланвика? — удивилась Сигни.

— Не сегодня. Я поднялся на этот утес потому, что хотел подышать свежим воздухом и размять ноги. — Он присел на край скамейки и, нахмурившись, посмотрел на побережье — туда, где находился Скеллиг-хаус. — Мне кажется, или береговая линия действительно изменила очертания?

— Да, это вовсе не игра воображения. — Сигни села на дальний конец скамьи и плотнее укуталась в шаль, чтобы защититься от ветра: на островах всегда было холодно. — Если ты помнишь, на Торси часто бывают штормы разной силы, а вот сокрушительные ураганы, очень редко, но два года назад такой обрушился на острова. Часть суши была оторвана от берега, а на южной оконечности Кронси и вовсе жилой дом, в котором находилось четыре человека, гигантские волны утащили в море.

— И что случилось с людьми? Они выжили?

Сигни покачала головой:

— Нет, не смогли противостоять разбушевавшейся стихии, погибло также много домашнего скота. Дело было накануне сбора урожая. Ураган уничтожил большую часть ячменя. Вскоре после шторма началась страшная эпидемия, которая свела в могилу множество островитян. Это был ужасный год — жители Торси до сих пор еще не оправились.

Рамзи нахмурился:

— Я ничего не знал об этом.

— Скоро на твои плечи ляжет множество забот. — Она окинула его взглядом. Рамзи был одет с иголочки, по столичной моде. На Торси так никто не одевался с тех пор, как старый лэрд перестал ездить в Лондон. Должно быть, сотрудникам посольства по статусу надлежало выглядеть солидно. — Я сомневаюсь, что тебе понадобится такой наставник, как я, хоть старый лэрд и думает иначе. Но, в конце концов, ты достаточно умен, к тому же вырос здесь, на островах, и знаешь их как свои пять пальцев. Надеюсь, во время долгого путешествия домой ты обдумал, чем предстоит заняться здесь в первую очередь. Расскажи, в чем, по-твоему, будут заключаться твои обязанности, когда станешь лэрдом.

— Я вижу, ты решила привлечь меня к работе прямо сейчас, не сходя с места, — вздохнув, проворчал Рамзи, вытянул длинные ноги и скрестил в лодыжках. — Думаю, первой и наиболее скучной моей обязанностью будет административная работа. Мне придется контактировать с шотландским правительством в Эдинбурге, а порой и с центральным правительством в Лондоне. Без этого нельзя. Поддержание официальных связей делает Торси частью большой страны.

Сигни никогда не рассматривала задачи работы с правительственными органами в таком ключе.

— Думаю, ты сумеешь наладить хорошие отношения с бюрократией, поскольку работал в посольстве. Чем еще займешься, став лэрдом?

— Думаю, надо позаботиться обо всех островитянах, — медленно произнес Рамзи. — Торси — край небогатый, но у него достаточно ресурсов, чтобы никто здесь не голодал и имел крышу над головой.

— Не забудь о сиротах. Дункан и Кейтлин всегда опекали их, в том числе и нас с тобой, — заметила Сигни. — Всегда найдутся те, кому нужна дополнительная помощь. А чему ты хочешь научиться?

— Прежде всего — управлять семейным имуществом. В него входят овцы, крупный рогатый скот, торфяные разработки, рыбацкие лодки. Я не фермер и не моряк. У деда наверняка есть компетентные управляющие, но я должен понимать, что нужно делать и почему.

— Твои амбиции достойны восхищения, — похвалила Сигни и попыталась представить, как он трудится на торфяных разработках, но не смогла. — Не забывай, что одна из главных обязанностей лэрда — вершить правосудие. Ты единственный мировой судья на Торси.

Рамзи нахмурился:

— Насколько я помню, в библиотеке есть большая книга британских законов, а также справочник, в котором описываются обычаи островитян и особенно интересные случаи из судебной практики. Мне нужно все это изучить, чтобы лучше понимать, как осуществлять правосудие.

— Если не ошибаюсь, ты присутствовал на некоторых судебных заседаниях, когда был мальчишкой.

Сигни тоже ходила в суд слушать, как там разбираются дела земляков, и царившая в суде атмосфера всегда завораживала ее.

— Да, но с тех пор прошло много лет. Насколько я помню, лэрд всегда снисходительно относился к преступлениям, которые не были связаны с нанесением увечий и уничтожением имущества.

Сигни кивнула:

— Бабушка Кейтлин как-то сказала мне, что население острова малочисленно и бедно, поэтому нам нужно беречь друг друга и терпимо относиться к недостаткам земляков.

— Хорошая философия, — сказал Рамзи и вдруг озабоченно нахмурился. — Может, назначить еще мировых судей на Кронси и Стромбурге, поскольку эти острова являются самыми крупными после Мейнленда?

— Это было бы нарушением традиции, хотя подумать стоит, — задумчиво произнесла Сигни. — Это уменьшило бы нагрузку на лэрда и было бы своеобразной мерой безопасности зимой, когда море неспокойно и трудно добираться с островов на Мейнленд.

— Ты можешь порекомендовать кого-нибудь на должность мирового судьи?

— Могу, конечно: я хорошо знаю местных жителей. Думаю, Йан Маклин на Стромбурге и Джейн Олсон на Кронси справились бы с обязанностями мировых судей. — Она бросила на нового лэрда испытующий взгляд. — Если, конечно, ты не слишком старомоден и не относишься с предубеждением к назначению женщины на такой важный пост.

— Если уж мы собираемся нарушать традиции, то давай сделаем это основательно, — невозмутимо заявил Рамзи. — На должность мировых судей обычно выбирают зрелых, мудрых, уважаемых членов общества. Полагаю, те кандидатуры, которые ты предлагаешь, соответствуют этим требованиям.

— Разумеется, хотя ты сам сделаешь выводы, когда освоишься на островах, — ответила Сигни, рассеянно наблюдая, как ветер развевает его волосы. — Почему у тебя темные кончики?

— В Константинополе я красил их в темно-каштановый цвет, чтобы не выделяться в толпе. Европейцы обычно привлекают к себе слишком много внимания. — Я не мог изменить цвет глаз, но с темными волосами, загорелым лицом да еще в местной одежде походил на турка.

Сигни удивленно приподняла брови:

— А зачем сотрудникам посольства нужно сливаться с толпой местных жителей? Или это было как-то связано с твоей должностью секретаря по специальным проектам?

— Ты угадала.

— Это наводит на мысль, что ты был шпионом при посольстве, — произнесла она задумчиво. — Тебе будет не хватать азарта и риска этой работы.

— Вряд ли я буду тосковать по ней, — признался Рамзи.

— А по путешествиям? Должно быть, тебе трудно было отказаться от дальних странствий и любви к древностям.

Он нахмурился:

— Честно говоря, я надеялся, что дед проживет еще пару десятков лет, и я продолжу исследования древних памятников. Впрочем, я благодарен судьбе и за то время, которое было отпущено мне для занятий любимым делом.

— Я читала публикации твоих статей. Мне они показались очень интересными и содержательными, у тебя хороший слог. Ты планируешь продолжать?

— Рад, что они тебе понравились. — Надо же: она прочитала его научные работы. — Да, у меня много материала: буду писать долгими зимними вечерами. Возможно, даже напишу книгу о финикийцах.

— Ну а когда закончатся материалы о древних средиземноморских культурах, переходи на изучение старых каменных изваяний на Торси. В них здесь нет недостатка, — заметила Сигни.

— Ты права. Именно здесь у меня впервые возник интерес к истории древних народов и к следам их культур. — Он поднялся со скамьи. — Я хочу нанести визит вежливости Кольцу Скеллига. Не желаешь составить мне компанию?

Она тоже встала:

— Пожалуй. Холодно сидеть на ветру. Сразу за этим валуном есть тропинка — по ней ближе. Наши края богаты камнями и овцами.

— Да, каким бы был Торси без овец?

Они прошли между скалами и вскоре свернули налево, на едва заметную тропку, что вела вглубь острова.

— Куда беднее и пустыннее, — заметила Сигни. — Шерсть наших овец даже лучше шетландской, хотя если бы я сказала это на Шетландских островах, меня забросали бы камнями.

— То же самое произошло бы, если бы ты сказала, что мы больше викинги, чем шетландцы или оркнейцы. На тебя, пожалуй, набросились бы с кулаками.

Сигни усмехнулась:

— Я вижу, ты еще не забыл о жизни на островах!