Какими бы возвышенными ни были наши представления о правде и справедливости, каким бы высокопарным языком мы их ни излагали, у нашей системы уголовного правосудия есть всего лишь две простые задачи: оправдывать невиновных (и тех, чью вину невозможно доказать в законном порядке) и наказывать виновных.

Исторически у нашей системы исправительных учреждений было пять основных целей, значимость которых менялась вместе с новыми установками и тенденциями в криминологии. Этими целями являются перевоспитание, расплата, изоляция от общества, возмездие и наказание.

Перевоспитание основано на идее о том, что, поместив человека, который совершал плохие поступки, в надлежащую среду под надзор соответствующих специалистов, заставив его переосмыслить свое прошлое и восполнив недостающее в его жизни (например, дав возможности для образования или профессионального обучения), можно его исправить и превратить в сознательного и законопослушного члена общества. Идея перевоспитания логическим образом вытекает из самого термина «исправительные». Наказывая ребенка, родители надеются таким образом «исправить» его поведение. В большинстве штатов тюрьмами заведуют Департаменты исправительных учреждений.

Случаи успешного перевоспитания показывают, что работа системы исправительных учреждений дает хорошие результаты. Само собой разумеется, что если преступника посадить, превратить в хорошего парня и выпустить, то в обществе станет одним злодеем меньше. Разумеется, это достаточно наивное и схематичное рассуждение, но в некоторых случаях так и получается. Если человек ворует потому, что у него нет работы и специальности, то, получив специальность и работу, он, возможно, обретет самоуважение и у него не будет необходимости воровать. Если наркомана, который ворует, чтобы покупать наркотики, можно вылечить от зависимости, значит, можно пойти дальше и помочь ему с работой и самоуважением. Но в том-то и дело, что во многих, если не в большинстве случаев, все не так, и очень скоро преступник вновь берется за старое. Я вовсе не хочу сказать, что не стоит тратить время, силы и деньги на попытки наставить некоторых преступников на путь истинный, потому что считаю, что надежда всегда есть.

В то же время, исходя из результатов наших многолетних исследований и еще более длительного практического опыта, я не считаю, что можно говорить о возможности перевоспитания, когда мы имеем дело с серийными убийцами и сексуальными маньяками. Именно их я изучал и ловил большую часть своей жизни. Эти люди идут на преступления не потому, что им нужно есть и кормить свои семьи, и даже не ради того, чтобы добыть денег на наркотики. Они делают это ради собственного удовольствия и удовлетворения своих желаний. В порядке полемики можно, конечно, привести аргумент о том, что таким образом многие из них вознаграждают себя за скверную работу, низкую самооценку, притеснения в детстве и так далее. Соглашусь. Но это не значит, что их можно перевоспитать.

Мой коллега Грегг Мак-Крэри проводит аналогию с тортом. Вы испекли шоколадный торт, который приятно пахнет и прекрасен на вид, но, едва надкусив его, понимаете, что что-то не так. Тут вы припоминаете: «Ах да, к яйцам, муке, маслу и какао (и всему остальному, что положено по рецепту) я добавил немного колесной мази из гаража. Значит, единственная проблема этого торта – колесная мазь! Если я придумаю, каким образом извлечь ее из торта, он тут же станет восхитительным на вкус».

Именно так мои коллеги и я сам относимся к перевоспитанию сексуальных маньяков, особенно серийных. Дело в том, что в подавляющем большинстве случаев побуждения, влечения и характеропатии, заставляющие их мучить и убивать ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей, настолько глубоко впитались в них, что извлечь их невозможно, как и колесную мазь из торта.

Упоминавшееся выше дело автора книг и убийцы Джека Генри Эббота – всего лишь один пример из множества. Вспоминается еще одна показательная душераздирающая история. В начале 1990-х годов в телепередаче «В розыске особо опасные» рассказали о сбежавшем из тюрьмы растлителе и детоубийце. Случилось так, что преступник сам посмотрел эту передачу и понял, что окружающие наверняка узнают его, сдадут полиции и его песенка будет спета. Сознавая, что гулять на свободе ему осталось недолго, он вышел из дома, сел в машину и, прежде чем до него добрались полицейские, успел похитить, изнасиловать и убить еще одного ребенка. Он знал, что вернется в тюрьму навсегда и доступа к детям у него уже не будет, так что решил использовать свою последнюю возможность.

На ум приходит еще одна аналогия – притча о лягушке и скорпионе. Скорпион приходит к лягушке и просит перевезти его через пруд. «Нет, ведь если я посажу тебя на спину, ты меня ужалишь, и мне конец», – говорит лягушка. «Рассуди здраво, я же прошу тебя, потому что не умею плавать. Если я тебя ужалю, и ты умрешь, значит, погибну и я тоже», – отвечает скорпион. Подумав, лягушка решает, что скорпион прав, и говорит ему: «Ладно, запрыгивай!» Скорпион забирается на спину лягушке, и она отплывает от берега. А потом, примерно на полпути, скорпион жалит лягушку. «Зачем ты это сделал? Теперь мы оба погибнем», – в предсмертных муках стонет лягушка. Уходя под воду навстречу собственной смерти, скорпион пожимает плечами и говорит: «Такова уж моя природа».

Боюсь, что на данный момент никто – ни полицейские и детективы, ни сотрудники ФБР, ни юристы, судьи, психиатры и священники – не имеет реального представления о том, как изменить природу уже сформировавшегося человека. Именно поэтому бывший спецагент ФБР Билл Тафойя, которого в Куантико долгое время считали «футуристом», полагает жизненно важным распознавать и устранять серьезные поведенческие проблемы еще в раннем возрасте. Этот человек считает проект «Упреждение» единственным наиболее эффективным оружием в борьбе с преступностью в США. Поэтому совершенно очевидно, что нам нужно видеть общую картину преступности и ее причин. Мы говорим всем, кто готов услышать: если вы рассчитываете, что мы – фэбээровцы и местные полицейские – решим проблему преступности, вас ждет разочарование. К моменту, когда преступник появляется на нашем радаре, время упущено – криминальная личность уже полностью сформировалась.

Что касается изоляции от общества. Если этих злодеев невозможно «исправить» или «вылечить», остается только пересажать их, чтобы обеспечить всем остальным спокойную жизнь. Нет необходимости долго обсуждать эту тему – все плюсы и минусы здесь очевидны. Многим из тех, кто склонен к насилию и особо опасен, прекрасно живется в тюрьмах, где жизнь строго упорядочена и нет возможностей причинять вред ни в чем не повинным людям. Но некоторые все равно умудряются вредить заключенным, надзирателям и вспомогательному персоналу. А если кто-то считает жизнь в тюрьмах строгого режима спокойной и тихой, поверьте человеку, который очень часто посещал их, – находиться там отнюдь не безопасно и очень тяжело.

Но раз в этих тюрьмах сидят исключительно злодеи, не все ли нам равно, что они истребляют друг друга? Действительно, такую позицию занимают очень многие: люди возмущены тем, сколько бюджетных средств тратится на тюрьмы и содержание заключенных. Поймите меня правильно: я считаю, что в подавляющем большинстве случаев перевоспитание оказывается бесполезным и выступаю за длительную изоляцию от общества наиболее опасных преступников. Но если и впредь допускать опасные ситуации, которые сейчас то и дело возникают в наших тюрьмах, не стоит ожидать, что кто-то выйдет из них лучшим человеком, чем был до отсидки. Скорее все будет ровно наоборот. Тюремная атмосфера не способствует перевоспитанию и нельзя просто сажать людей, не думая, к каким последствиям это приведет. Я не желаю, чтобы из тюрем вышло большинство заключенных, но не желаю и того, чтобы в местах лишения свободы рисковали жизнью.

Здесь мы подходим к заключительному этапу вынесения судебного решения: выбору меры наказания. Можно пытаться перевоспитывать преступников, можно изолировать их от общества на сколь угодно долгие сроки, но какова цель? Есть ли смысл заставлять человека страдать за то, что он причинил страдания кому-то еще, и может ли это страдание удержать другого человека от совершения аналогичного преступления?

Прежде всего, замечу, что накопленная за много веков информация о наказании как средстве удерживания от совершения преступлений не слишком воодушевляет. Всем нам знакомы истории о средневековых карманниках, орудовавших на публичных казнях преступников, осужденных за карманные кражи. А если говорить о вещах более близких и знакомых, то как часто отвешенный ребенку шлепок удерживает его от проступков, за которыми он последовал? Прекрасно, если это срабатывает, но, чтобы мера наказания была обоснованной и результативной, ее смысл не должен ограничиваться только этим.

И я знаю, что так бывает.

Как в этой книге, так и в «Охотнике за разумом», я рассказываю о том, как встречался с Чарльзом Мэнсоном и исследовал изуверские преступления, совершенные под его руководством в далеком 1969 году. И сейчас я с удовлетворением читаю в газетах, что бывшие члены «Семьи Мэнсона» Лесли Ван Хутен, Сьюзан Аткинс и Патриция Кренвинкл, отсидевшие примерно по двадцать лет, сожалеют о своей причастности к убийствам Шэрон Тейт, Эбигейл Фолджер, Джея Себринга, Войтека Фриковски, Стивена Пэрента и супругов Лено и Розмари Ла-Бьянка. На периодических рассмотрениях ходатайств об УДО адвокаты заявляют, что эти женщины отреклись от своего бывшего гуру, искренне раскаиваются в содеянном и в случае выхода на свободу уже не будут представлять опасности для общества.

Я верю им. Действительно, верю. Я считаю, что сейчас они понимают, что на самом деле представлял и до сих пор представляет собой Мэнсон. Я верю, что они искренне сожалеют о содеянном ими в те две жуткие ночи лета 1969 года. Как человек, многие годы изучавший опасных преступников, я считаю, что в случае выхода на свободу они не совершат никаких серьезных преступлений. Они могут даже стать «полезными» членами общества, если будут учить на своих ошибках других.

Но я также изучал это дело во всех его подробностях. Я читал протоколы вскрытий и заключения судмедэкспертов. Я видел страшные фотографии с мест убийства всех семи жертв. Одна из них, находящаяся на девятом месяце беременности Шэрон Тэйт, тщетно умоляла убийц пощадить ее не родившегося ребенка. Я использовал эти кошмарные образы в своих лекциях для сотрудников ФБР и курсантов Академии, и у закаленных профессионалов неизменно перехватывало дыхание. Так вот, при всем своем богатом опыте я достаточно старомоден, чтобы считать оправданным содержание в тюрьме этих трех преступниц за счет налогоплательщиков, потому что они могут раскаиваться и не представлять опасности для общества, но ведь существует понятие наказания. И, на мой взгляд, при всей чудовищности содеянного ими, никакая мера наказания не будет достаточной.

Разве цивилизованное и просвещенное общество не верит в искупление вины? В отличие от более практического понятия перевоспитания, я полагаю, что искупление относится к сфере духовной и, таким образом, является идеей совершенно иного рода. И здесь я могу, подобно Джеку Коллинзу, утверждать, что мы не имеем права называть себя цивилизованными и просвещенными, пока не станем серьезно относиться к тягчайшим преступлениям. Некоторые преступления слишком жестоки, изуверски и отвратительны, чтобы прощать их. Мы в долгу хотя бы перед семью невинными жертвами «семьи» Мэнсона, которые имели полное право жить на свете.

Но, говоря о наказании, не имею ли я в виду месть – в библейском смысле, «око за око»? Возможно. И это вызывает следующий вопрос: есть ли место отмщению в мере наказания?

Должно ли наказание, которое осуществляет система исправительных учреждений, служить средством излечения или катарсиса для жертв преступлений и их родных? Все мы хотим, чтобы они отпустили прошлое, но имеют ли они на это юридическое (а не только моральное) право?

Джек и Труди Коллинз не употребляют слова «месть» и «возмездие» для обозначения того, чего добиваются они и другие подобные им семьи. «Хоть я и не спорю с классическим словарным определением “заслуженное наказание за нанесенный ущерб”, для большинства людей эти слова становятся чересчур эмоционально окрашенными коннотацией личного умысла, что в конце концов обидно для пострадавших», – сказал Джек.

На самом деле, по их словам, они хотят «расплаты», которая в Оксфордском толковом словаре определяется как «компенсация или возмещение за злодеяние».

– Для общества это своего рода способ выравнивания чаш весов, – говорит Джек. – Позволить жертвам и их родным испытать чувство удовлетворения, заполнить пустоту, насколько возможно, и вернуть целостность и людям, и системе. Ничто не вернет нам Сюзанну. Но даже если такая расплата не принесет полного успокоения, она покажет, что общество, присяжные и вся система уголовного правосудия достаточно небезразличны к нам, чтобы позаботиться об адекватной мере наказания для убийцы нашей дочери. Это даст нам понять, что к нам отнеслись максимально справедливо.

На мой взгляд, для тяжких преступлений расплата через меру наказания – единственное справедливое и нравственное действие, которое может совершить общество. Однако этого мнения придерживаются не все.

– Жертвам необходимо как можно скорее оставить ужас и травму в прошлом и продолжать жить. Жертвы имеют право ожидать, что обвиняемых будут судить без промедления, чтобы в случае осуждения наказание началось как можно скорее. Мы старались разъяснить людям, что пострадавшие не должны считаться аутсайдерами системы уголовного правосудия. Они – заинтересованная сторона и должны быть на первом плане. Мы заслуживаем и требуем этого, – высказался Джек.

Что касается следующего уровня системы уголовного правосудия, он считает: «Многим, кто знаком с работой апелляционных судов, в том числе и нам, очевидно, что большинство судей считают апелляции научно-теоретическим упражнением, которое имеет отношение скорее к интеллектуальной сноровке и словесным ухищрениям, а не к обеспечению элементарной справедливости и определению меры наказания для виновных лиц. Похоже, им нравится быть над схваткой, а кровь, слезы и насилие, с которых все началось, их ни в коей мере не трогают».

Коллинзы добиваются казни убийцы их дочери в соответствии с приговором, который вынес ему суд.

Проблема смертной казни подобна проблеме абортов. Заставить кого-либо изменить свое мнение по этому вопросу получается редко. Если вы против смертной казни по моральным основаниям, полагаю, это веский довод в пользу пожизненного заключения для худших из худших без права ходатайствовать об УДО. Но мы знаем, что так не бывает. И, честно говоря, в некоторых случаях я бы считал такую меру наказания недостаточной.

Как выразился Стив Мардиджан, «ужасные страдания жертв требуют адекватных ответных действий. Я считаю, что нет никаких оснований сохранять жизнь людям, способным на такие зверства».

Кто-то может сказать, что смертная казнь – «узаконенное убийство» и, следовательно, безнравственный поступок со стороны общества. Лично я считаю, что эти преступники уже самоустранились из общества, а значит, не будет аморальным сказать, что общество не потерпит в своих рядах тех, кто способен на ужасающие деяния такого рода.

По моему мнению, утверждения о том, что высшая мера наказания суть узаконенное убийство, наносят огромный вред самой идее добра и зла. Они стирают принципиальное различие между жертвой и преступником, ни в чем не повинным человеком и тем, кто сознательно и злонамеренно лишил его жизни.

Если вы спросите, готов ли я лично повернуть рубильник и таким образом на законных основаниях окончить земную жизнь Седли Элли, Ларри Джин Белла, Пола Бернардо, Лоуренса Биттейкера или других им подобных, ответом будет категорическое «Да!». А тем, кто заговорит о снисхождении, скажу, что согласен с этой идей, но при этом не считаю себя вправе миловать – я не в том положении.

Если бы Седли Элли всего лишь (мне крайне неловко так писать!) изнасиловал и зверски истязал Сюзанну Коллинз, но не убил и не навредил ее умственным способностям, то она и только она была бы вправе даровать ему прощение. На мой взгляд, простить его может только она, но с учетом того, что произошло на самом деле, сейчас это возможно лишь после приведения его приговора в исполнение.

Полагаю, именно это имеют в виду Коллинзы, говоря о расплате, а не о мести.

Что же касается сдерживающих факторов, нет никаких сомнений в том, что высшая мера наказания в том виде, в каком она применяется в наши дни в США во многих, если не в большинстве случаев не является средством общего предупреждения убийства. Здравый смысл говорит, что для молодого городского наркодилера, который ворочает огромными суммами денег и ежедневно подвергается риску быть убитым конкурентами, туманная перспектива возможного смертного приговора и казни лет через пятнадцать процессуальной волокиты не выглядит слишком устрашающей по сравнению с опасностями, подстерегающими его на улицах каждый день в силу специфики деятельности. Действительно, для этого нужно, чтобы его поймали, чтобы сделка со следствием не состоялась, чтобы судья и присяжные были суровы и непреклонны, а судебное решение устояло во всех инстанциях, чтобы законодательство не поменялось, и т. д. и т. п. Так что давайте будем реалистами относительно этого аспекта дискуссии.

Если выносить смертные приговоры по однородным основаниям более регулярно и сократить промежуток времени между приговором и исполнением до нескольких месяцев, а не лет или даже десятилетий, тогда, возможно, высшая мера наказания станет полезнее для предупреждения некоторых типов преступлений, а на долю людей вроде Коллинзов выпадет меньше тягот. Но, если честно, я не испытываю оптимизма относительно того, что справедливое и последовательное назначение высшей меры наказания может стать средством общего предупреждения преступлений.

Зато я уверен в одном: это, слава богу, специфическое средство предупреждения. Никто из казненных больше никогда не лишит жизни другого, ни в чем не повинного человека. А если словосочетание «пожизненное заключение» приобретет в нашей стране буквальный смысл, и я, и родные бесчисленных жертв сможем спать спокойнее, зная, что у худших из худших убийц нет ни единого шанса возобновить охоту на людей. При этом лично я все же считаю, что человек, решившийся на убийство себе подобного, должен быть готов заплатить за это собственной жизнью.

Наша система правосудия неидеальна. Кое-кто из чудовищных преступников действительно смог реабилитироваться и вести полезную и продуктивную жизнь. В 1924 году в Чикаго Натан Леопольд и его подельник Ричард Леб совершили резонансное убийство юного Роберта Фрэнкса. В 1958 году Леопольд вышел на свободу по УДО и провел остаток жизни достойно, работая в учреждении социального обслуживания техником-лаборантом и добровольно участвуя в исследованиях малярии. Но знаете что? Не думаю, что это случай Лоуренса Биттейкера, и я отнюдь не горю желанием дать ему возможность доказать это на практике. Чудовищные преступления этого человека лишают его права претендовать на восстановление доброго имени.

Есть также мнение, что, вместо того чтобы казнить преступников, можно сохранять им жизнь «в исследовательских целях». Я не очень понимаю, что подразумевается под этим, думаю, этого не знают и те, кто выдвигает это соображение. Возможно, имеется в виду, что при достаточно продолжительном исследовании достаточного количества этих преступников мы поймем, почему они убивают и как их можно остановить.

Раз уж об этом зашел разговор, мои коллеги из Куантико и я входим в число тех немногих специалистов, кто действительно изучал этих людей. Следовательно, именно мы должны быть больше всех заинтересованы в том, чтобы оставлять их в живых для целей науки. Но вот что я скажу. Если они вообще готовы разговаривать, на это более чем хватает времени в ходе затяжного апелляционного производства. Если они – как Тед Банди – готовы разговаривать только для того, чтобы подольше остаться в живых, то, что они скажут, будет сомнительным и так ли иначе корыстным. Если мне скажут, что кому-то вроде Банди, нужно сохранить жизнь для науки, я отвечу: «Хорошо, дайте ему пожить еще шесть часов – это все, что мне нужно». И я действительно считаю, что для наших целей этого более, чем достаточно.

Я не питаю ненависти к этим людям. К некоторым я даже испытывал что-то вроде симпатии. Как ни странно, мне понравился Эд Кемпер. Мы с ним поладили и отлично контактировали друг с другом. Я уважаю его ум и проницательность. Получи он смертный приговор, лично мне было бы жаль узнать о его казни. Но, разумеется, я не был бы готов говорить об этом с родными его жертв, потому что понимаю, что они пережили и продолжают переживать. По сравнению с их чувствами мои собственные не имеют ни малейшего значения.

Ни одна серьезная дискуссия о смертной казни не обходит вниманием вопрос о том, что при несовершенствах нашей системы правосудия всегда существует возможность осуждения невиновных. В любых обсуждениях темы высшей меры наказания нам обязательно нужно обращаться к примеру Дэвида Васкеса. Как бы нам ни претил этот факт, но, возможно, пойдя на сделку со следствием, он спас свою жизнь.

Не нужно успокаивать и приободрять себя мыслями о том, что это был один из тех немногочисленных нетипичных случаев, когда подсудимый признался, причем не единожды, а трижды. В то же время я не считаю, что это веский довод в пользу полной отмены смертной казни. Зато я считаю, что это веский довод в пользу обязательного предоставления значительно большего количества доказательств. И хотя мне могут возразить, что абсолютной уверенности не бывает, считаю, что в делах такого рода можно в достаточной мере удостовериться, что к смерти не приговорен невиновный вроде Васкеса.

Преступники, для которых я больше всего хочу высшей меры наказания, – это плотоядные серийные убийцы и сексуальные маньяки. К моменту их поимки у нас обычно уже есть целая гора убедительных поведенческих улик против них. Как в случае Клеофаса Принса – если он точно совершил одно из этих убийств, он же совершил все остальные. Если внушительной горы улик нет, то не казните. А если они есть, как в случаях Белла, Элли, Бернардо, Биттейкера и множества им подобных, делайте то, что должно.

Как сказал Стив Мардиджан: «Хотелось бы, чтобы улики были неопровержимыми, чтобы не возникало вопросов о состоятельности обвинительного заключения. С точки зрения нашего отдела по Васкесу такие вопросы были. У них не было ни серьезных вещдоков, ни надежных результатов экспертиз. А признательных показаний подобного типа индивида в данных обстоятельствах было недостаточно».

Но я убежден, что юридические умы, потратившие столько времени и сил на другие тонкости нашей уголовной юриспруденции, способны разработать некий критерий, позволяющий отделять дэвидов васкесов от тимоти спенсеров. Можно сделать убийство исключительно федеральным преступлением, что даст возможность применять более последовательные нормы уголовного преследования и доказывания. С другой стороны, вероятно, потребуется перестройка всей судебной системы, поскольку федеральные суды просто не справятся с количеством дел, которые будут поступать в них из штатов.

Итак, какие же наши вопросы и пожелания к системе уголовного правосудия самые важные? Для меня на первом месте – ни в чем не повинные потенциальные жертвы, на втором – жертвы насильственных преступлений и их родные, а подсудимые и их родные – на последнем. В первую очередь я сделаю все, что смогу, чтобы люди не становились жертвами тех, кто уже совершал похожие преступления. Когда это не удается, мне хотелось бы выводить жертв и их родных на авансцену, то есть обеспечивать им должное внимание со стороны системы. Наконец, я хочу, чтобы судебный процесс был справедливым и беспристрастным, а осужденные получали приговоры, соответствующие тяжести их преступлений. Ни одна из этих вещей не исключает другую.

Значит ли это, что нам необходимо «полицейское государство»? Разумеется, нет. Это значит ровно то, что значит: нам нужно придерживаться наших принципов, если мы хотим быть справедливым и цивилизованным обществом.

В конечном итоге, вне зависимости от того, что произойдет с нашей системой уголовного судопроизводства, для нанесения ощутимого удара по преступности нам нужно всего лишь прекратить фабриковать преступников в таких количествах, как сейчас. Своя роль в этом есть у судов, у полицейских, у школ, а также у церквей, синагог и мечетей. Но основная борьба должна развернуться там же, где и всегда, – в семьях.

– Федеральное правительство тратит миллиарды долларов на борьбу с преступностью, как и обязано. Но на самом деле решение состоит в правильном воспитании детишек их мамами и папами, – заметил Хэнк Уильямс, прокурор по делу Седли Элли.

Проще сказать, чем сделать, но это единственное, что принесет реальную пользу.

В самом начале этой книги я объяснил, что для того, чтобы заниматься тем, чем занимаюсь я сам и обученные мной люди, нужно уметь проникать в сознание как преступника, так и его жертвы. Когда работа по делу закончена, ты пытаешься как можно скорее выбраться из чужого сознания. Но все дело в том, что у тебя никогда не получается полностью выйти из сознания жертвы, и во мне навсегда остались частички всех жертв, по делам которых я работал.

Именно поэтому я чувствую то, что чувствую, и именно поэтому всегда пытаюсь заставить других совершить это путешествие во тьму со мной. Проделать хотя бы небольшую часть пути.