Степан чуть сглотнул и хрипло произнес:

— Я и не гневался на тебя, Глаша. Ты права была. Нет мне прощения.

— Прощаю тебя, Степан. Иди с миром.

Он попытался улыбнуться в ответ, но у него вышла только болезненная гримаса. Он чуть прикрыл глаза, ему было совсем плохо. Я же нервно окидывала его взглядом.

Но самое непонятное то, что он не выглядел умирающим. Точнее, корчился и стонал от боли, даже задыхался, но лицо его имело румянец, и даже губы не были белыми.

В мою голову отчего-то полезли мысли о том, что, будь я в прежнем мире, я бы вызвала еще врача к Степану или отвезла бы в какую-нибудь дорогую специализированную клинику для обследования.

В какой-то момент в горнице появилась бабка Дуня, встала у печи, тихо утирая слезы.

Мысль, которая пришла мне в голову, не оставляла меня, а становилась все навязчивей.

— Авдотья Егоровна, а если бабку Нюру приведу? — обернулась я к свекрови. — Пусть она посмотрит Степана. Вдруг сможет помочь ему?

— С того света вернёт, что ли? — недоверчиво буркнула бабка.

— Он ещё на этом… жив. Даже вон мыслит разумно.

— И что за глупость балакаешь? Неужто знахарка какая-то тёмная умнее доктора с дипломами? — недовольно воскликнула свекровь.

— Ну а почему бы не попробовать? Вдруг она сможет помочь? Хуже ведь не будет. — не унималась я.

Конечно, я могла настоять на своём решении — позвать к Степану знахарку, как законная жена, имела право. Но всё же хотела, чтобы и мать его одобрила это.

— Мамка права, бабушка, — вмешался неожиданно Егор. — Бабка Нюра кости умеючи вправляет и зубы рвёт без боли. Пусть посмотрит тятю.

— Внучек, так я и не против. Только это не поможет. Пусть хоть помрет спокойно, — всхлипнула свекровь, говоря уже более миролюбивым тоном. Видимо, слова Егора имели больший вес для неё, чем мои. Хотя это и понятно: я была дурная, блудливая невестка, а Егор — любимый внучок.

— Он ещё жив, Авдотья Егоровна, и если поторопиться, то..., — продолжала гнуть свое я.

— Мамка, я побежал! За бабкой Нюрой! — уже заявил Егор и устремился к двери.

Я же снова наклонилась над Степаном. Он затих, снова потеряв сознание.

Свекровь же, что-то причитая про свою горькую долю, подошла к ведру с водой, намочила полотенце и вернулась к нам.

— Отойди, Глашка. Дай хоть оботру его от крови. Вон весь бок грязный.

— Э, не надо его пока трогать, — заявила я, не подпуская её к Степану.

Вспомнила сборы по гражданской обороне в институте. Знала, что травмированного человека, особенно у которого были повреждены спина и конечности, лучше было не трогать. Можно было навредить. Сильных кровоточащих ран у Степана не было, поэтому перевязывать и мыть его пока не стоило.

— Чего это не надо? Помрёт и грязный.

— Что вы заладили: помрет и помрет! Он жив пока. Мысли материализуются. Так и говорите, что будет жить.

— Чаво? — не поняла бабка.

— Говорю, подождите до знахарки, пока она не осмотрит его. Лучше его не трогать теперь, Авдотья Егоровна.

Знахарка пришла быстро. Спустя полчаса она уже осматривала Степана, а мы с детьми и свекровью стояли рядом.

По её повелению мы перевернули Степана на бок, оставили его в одних штанах. Кровоподтёки от ударов о мост и телегу красовались по всем его рёбрам и плечам.

Как на удачу, Степан снова пришёл в себя и даже смог ответить на вопросы бабки Нюры.

— Вот здесь давлю, милок, чувствуешь что? — спросила знахарка, ощупывая сухими пальцами поясницу мужчины. Степан глухо простонал, сцепив зубы. Даже покраснел от натуги. Зная, что муж мой был достаточно терпелив к боли, я поняла, что боль сейчас была адская.

— Жуть как и больно, — прохрипел сквозь зубы он. — Как будто кол горящий в спину вставили.

— Ясно, ясно, — кивала бабка и дальше шла пальцами вверх по позвоночнику и ребрам.

Она всё спрашивала и надавливала осторожно пальцами. Дошла до шеи и начала мять там. Степан опять глухо простонал и тут же потерял сознание.

— Ох, вот опять помер, — проворчала трагично свекровь.

— Не помер пока, Дунька, — ответила знахарка. — Если кое-что сделаю, то может и выживет.

— Что же надо сделать? — встрепенулась я.

— Позвонки у него на шее выпали. Они щемят ниточки живительные, что там. Надо на место поставить. Оттого он сознание теряет постоянно. Позвонки на шее вроде целые, не сломались.

Я поняла, что бабка Нюра так необычно описывает шейные нервные окончания, что в позвоночнике на шее.

— И вы сможете поставить их на место, бабушка? — спросила Таня.

— Смогу. Только не знаю, поморет он после этого или нет.

— И зачем тогда приперлась? Если не знаешь, как делать? — возмутилась свекровь.

— Да там чудно устроено в шее-то, — ответила знахарка, — чуть на крупинку смещу, и не так дерну — защемится там намертво. И помрет тогда сразу. Потому и спрашиваю у вас — делать или нет. Но если помрет — греха на мне не будет, вы велели.

— Ужас какой, — всхлипнула Таня.

Я поняла, о чем говорит знахарка. Эти позвонки было рискованно вправлять на место, и исход был непонятен. Это как в сложнейшей операции: неясно, выживет больной или нет.

— Тогда делайте, пожалуйста, баба Нюра, — ответила я. — Хуже всё равно не будет, а так хоть шанс..., — и тут же поправилась: — надежда есть...

Я обвела всех взглядом. Больше возражать никто не стал.

— Хорошо, — кивнула бабка Нюра. — Если выживет, то потом скажу, что с его поясницей делать. Там всё сломано.

— То есть, там не поставить? — спросила я. — На поясе, имею в виду.

— Нет. Там другое надо, но оно на жизнь не влияет. Только немощным будет, похоже, навсегда. Ходить точно не сможет ближайшее время, если вообще встанет на ноги.

После этих слов свекровь взвыла белугой. Я же вздохнула и тихо велела:

— Делайте, бабушка, что нужно.

Знахарка кивнула, перекрестилась на икону, что-то пробормотала и выдохнула.

— С Богом.