Обстановка у крыльца стала накалённой. Старшего сына точно бесила Ульяна, как, впрочем, и меня.

И что за вредная баба?! Человек при смерти, а она только знает, как злобствовать.

— Улька, не доводи до греха, — огрызнулся Егор, сжав кулак. — Где отец?

— Ты как разговариваешь, сопляк? — возмутилась Ульяна.

— Как того заслуживаешь, подстилка гулящая, — прорычал Егор, уже надвигаясь на молодую бабу.

— Егор! — осекла я сына, предостерегающе зыркнула на него, боялась, что он сейчас кинется на Ульянку.

Я понимала, что эта жуткая ситуация всех нас выбила из колеи и надломила, но говорить подобные гадкие слова всё равно не стоило.

— Вот как ты, Глаша, своего сына воспитала! Дерзит, да зубы скалит!

— Сама ты начала, — оборвала я её. — Степан разбился. А ты как бессердечная грызню устроила? Скажи толком, куда Степана отнесли?

— Надо же, неужто нужен стал? Так поди и забери его с того света!

Ульяна как-то мерзко рассмеялась, что я даже похолодела.

Она что, совсем что ли? Даже Бога не боится такое говорить. Дура какая-то.

— Тётка, Ульяна, скажите, Христа ради, где тятя ваш, знаете? — взмолилась Таня.

— Не знаю, ответила уж! Мне этот неблагодарный потаскун не нужен. Он как вчера свои вещи забрал, так я его видеть больше не хочу.

— Забрал вещи? — удивилась я.

— Ушёл и скатертью дорога! — продолжала злобно вопить Ульяна. — Так ему вечером и сказала, что кобель он мерзкий и видеть его больше не желаю! И вас теперь тоже не хочу. Пошли вон с моего двора!

Это была, конечно, новость ещё хлеще. Степан ушёл вчера от Ульяны? Это после вчерашнего разговора со мной? Или когда?

— Мамка, мужики, наверное, его к бабке Дуне отнесли! Туда пошли! — вдруг заявил Егор, уже направляясь прочь со двора. — Куда тятя ещё мог уйти, больше некуда.

Я поняла, что сын говорил о том, что вчера Степан ушел от Ульяны к родителям жить.

— Наверное, ты прав, сынок, — согласилась я, и мы с Танюшей поспешили за ним.

— Бегите, бегите! Всё равно не успеете, уж помер, поди! — вдогонку крикнула нам Ульяна. — Так ему и надо кобелю!

Я даже поморщилась. И как такой отмороженной быть? Радоваться чужому горю и обзывать человека, что при смерти. Прямо злая мегера воплоти.

Дорога до дома свёкров заняла немного дольше времени. Уже когда совсем рассвело, мы вошли во двор. Я едва поспевала за детьми. Они были молоды, а я всё же не дюймовочка. Влетела в калитку последняя, едва переводя дух.

У крыльца стояла бабка Дуня, вся в слезах, а рядом с ней уездный доктор Слепнеяев. Он, видимо, уже прощался, потому что свекровь вытирала глаза грязным фартуком и неразборчиво причитала:

— Благодарствую, Роман Фомич… что заехали к нам… но теперь уж все равно помрет…

— Бабушка, тятя здесь? — спросил Егор, быстро подходя к крыльцу. — Мужики к тебе его принесли?

— А где ж ему быть, милочку, — всхлипнула бабка Дуня. — В горнице лежит. Едва дышит. Помрет скоро. Ступайте обнимите отца хоть, пострелята.

— Не плач, бабуся, — глухо ответил Егор, входя в избу, а за ним Татьяна.

Я же прошла двор и едва подошла к крыльцу, как свекровь накинулась на меня чуть ли не с кулаками.

— Из-за тебя всё, курица гулящая! Погубила моего сыночка, дура бесноватая! — процедила она мне в лицо.

— Я тут причём? — опешила я. — Не я же его с моста столкнула.

— Так он из-за тебя, окаянной, в город на ночь глядя поехал. Да не доехал. Говорила ему: «Одумайся! Дождь на дворе льет как чумной». А он нет. Втемяшил в башку и всё. Ничего не слушал. Это ты виновата, змея гадкая.

Я все равно не понимала, зачем Степан ночью поехал в город, и причем здесь я? Но сейчас это выяснять было не к чему.

— Авдотья Егоровна, вам бы успокоиться. Не дело это, такими словами ругаться. Степан вот-вот на тот свет отойдёт, — попытался её урезонить доктор.

— Так я правду говорю, Роман Фомич. От её лени и бесстыдства сбежал Степан к другой бабе! Опозорил себя с этой Улькой-негодницей.

— Зачем об этом сейчас вспоминать? Сейчас уж что? — вздохнул доктор.

— А то, что одумался, сынок-то мой! Вчера вроде к нам уже пришёл. Решил с нами жить. Так нет, нечистая его попутала. Эта непутевая ему глаза застит, — указала на меня пальцем свекровь.

Я уже ничего не понимала из слов свекрови. Было видно, что она в истерике и на взводе. А как иначе — единственный сын умирал. Потому решила не отвечать ей в той же манере.

— Авдотья Егоровна, я только попрощаюсь с ним и уйду, — тихо попросила я.

— Пошла прочь отсюда! Не пущу тебя! — прорычала, словно тигрица, бабка Дуня.

Она даже замахнулась на меня кулаком. Видя невменяемость бабки, доктор быстро спустился ко мне, отводя чуть в сторону от крыльца.

— Крепись, Глафира.

— Роман Фомич, неужели ничего нельзя сделать? — спросила я доктора.

— Нет. Он пока жив, но без сознания. Состояние очень тяжелое. Переломался весь и покалечился. Сильно поврежден позвоночник. Вряд ли он выживет.

Хотя слез у меня не было, но всё равно на душе было гадко от всего происходящего. Оказывается, Степан был мне не чужим.

— Сколько ему осталось?

— Час, может, два. Он в полуобморочном состоянии, едва дышит. Позвоночник — дело такое. Лечению не поддаётся.

— Пошла прочь, я тебе сказала, Глашка! — не унималась с крыльца агрессивная старуха. — Нечего мой двор топтать, поганка! Ты даже мизинца моего Степушки не заслуживаешь!

Доктор недовольно поморщился, видимо, ему было неприятно слышать визги бабки Дуни. Быстро распрощался со мной и поспешил к своей двуколке, что стояла у крыльца.

Я же не могла заставить себя уйти. Но свекровь стояла у входа в избу, как огнедышащий дракон, охраняя своего сына от меня.

В этот момент на крыльцо выбежала Таня, вся в слезах, и крикнула мне:

— Мамка, ну ты где? Он тебя зовёт!

Эта фраза огорошила не только меня, но и бабку Дуню.

— Иди скорее! — крикнула Таня мне, поманив рукой.

Я же перевела глаза на свекровь, ожидая её реакции на это. Та смертельно побледнела и сквозь зубы процедила:

— Ладно уж, непутёвая, иди, раз зовёт.

Я торопливо прошмыгнула мимо свекрови.

Прошла в горницу. Степан лежал на деревянной широкой лавке, застеленной только цветастым покрывалом. Егор стоял у изголовья и хмурился. Чуть сдвинулся, уступая мне место.

Я подошла ближе, наклонилась над мужем. Степан был еще жив, хрипло дышал, а его взгляд был мутным. Лицо и руки окровавлены и в глубоких ссадинах и синяках.

Он тут же узнал меня. Даже как-то встрепенулся, двинулся и тут же хрипло застонал.

Я присела на табурет рядом с ним, ближе к нему.

— Глаша... ты пришла... голубка моя..., — прошептал он тихо, почти не размыкая губ.

— Тише, не говори, Степан.

Он очень тяжело дышал, каждое слово давалось ему с большим трудом.

— Прости меня...

— И ты прости меня, — тихо ответила я.

Теперь уж нам нечего было выяснять и спорить не о чем перед лицом смерти.