— А ты отца спросил? — осторожно спросила я сына.

Я ведь не знала кто такая эта Настасья. Хорошая она девушка? А Степан наверняка мог сказать подходит она нашему Егору или нет.

— С тобой сначала хотел поговорить, мать. Тятя без твоего позволения свое согласие не даст.

— Ну тогда, так, сынок. Если Степан одобрит твою невесту, я противиться не буду.

— И даже несмотря на то, что она дочка тетки Анфисы? — недоуменно спросил Егор.

— Нет.

Что еще за тетка Анфиса? Где-то я уже слышала ее имя.

— Ты же всю жизнь с Анфисой Ереминой на ножах была. И всегда говорила, чтобы я держался подальше от её дочки. А сейчас благословляешь?

Егор пораженно смотрел на меня, и явно не мог поверить, что я говорю искренне. Это искренне удивление читалось на его лице и во взгляде.

И тут я вспомнила. В первый день, когда я попала сюда, Степан подозревал, что я с кем-то подралась, и упоминал как раз эту Анфису. Похоже и правда мы с это бабой не переносили друг друга. Точнее Глафира не переносила. Но мне то делить с ней было нечего. Так что препятствовать Егору взять ее дочку в жены тоже не видела смысла.

— Ты любишь её? Настю эту? — спросила я пытливо сына.

— Люблю.

— Тогда это главное. А с Анфисой мы как-нибудь разберёмся.

Невольно прижимая к себе тяжёлую корзинку с тканями, мой старший сын глухо облегченно выдохнул:

— Мамка, не ожидал я от тебя, — и вдруг улыбнулся мне так радостно и счастливо, что я впервые это увидела. Мальчишеская улыбка вмиг преобразила его лицо, сделав красивым, а не хмурым как обычно. — Благодарствую всем сердцем. Ну пойдёмте скорее за вашим самоваром. А то мне еще к тяте в кузню надо, пилу наточить.

Егор быстро зашагал по улочке, а мы с Танюшей поспешили за ним. Старались успеть за его широким шагом.

Я шла и думала о том, что впервые с того дня, как я попала сюда, старший сын назвал меня ласково «мамка», а не холодно «мать». И это говорило о том, что я смогла расположить его теперь к себе. Возможно вскоре я смогу наладить с ним контакт. И это очень воодушевляло меня.

В тот вечер я долго возилась в бане, почти до ночи. Надо было помыть скамейки, да и с грязным бельем разобраться. Что-то замочила до утра, что-то быстро простирнула, пока вода была теплой. Вечером чуть раньше мы с детьми попарились в бане.

Вышла я, когда уже совсем стемнело. Едва направилась к дому, как неожиданно рядом появился Степан. Ухватил меня за руку. Я тут же выдернула свою ладонь и невольно спросила:

— Ох, Степан, опять ты! Напугал.

— Ты подумала? — спросил он напряженно.

— О чем?

— Могу я вернуться?

— Нет. Ты что, думаешь, пожалею тебя? И прошу все? Нет уж.

— Хреново мне, Глаша, пойми. Тоска гложет.

— Неужели? — вымолвила я недовольно, обойдя его, отвернувшись.

— Не веришь? — он подошёл сзади, положил свои руки мне на плечи и тихо промолвил над моими волосами: — Постоянно глаза твои вижу. Вся душа изнылась по тебе и по детям.

Вот как? Значит, не ошибалась я. Всё же любил меня до сих пор. Но измену я его прощать не собиралась. Не выйдет так. Пожил с другой, понял, что не то, и домой захотел. Нифига! Пусть отвечает за свои поступки.

— Не надо, Степан. Ты свою жизнь выбрал. Вот и живи.

— Ну зачем ты так жестко?

— Я тебе уже сказала и снова повторю: обратно тебя не приму. Всё. И не ходи за мной больше. Разговор окончен.

Я хотела пойти дальше, но вмиг схватил меня за локоть, и дернул к себе, выпалил с лицо:

— Погоди, Глаша! Хочешь, я сегодня же к родителям перееду, докажу тебе, что она ничего не значит для меня?

— Мне всё равно, Степан, — сказала я. — Делай что хочешь и с кем хочешь. Мне пора. Ночь на дворе.

— Вот значит как, Глаша? Когда я тебя, брюхатую Егором, принял после твоего барчука, ни словом ни разу не упрекнул. Сына твоего как своего воспитал и вырастил. Ты довольна была.

— Что? — опешила я.

— А то, что позабыла ты, видать, как я ото всех твой позор скрыл и что не девкой тебя взял, а с приплодом, оттого что любил тебя без ума. И потом столько терпел твои воздыхания по барчуку этому. Ты это как должное принимала. А теперь, как ошибся я, ты и пожалеть не хочешь? Правильной хочешь быть?

— Я не… — не нашлась я что ответить.

От откровений мужа меня охватила нервная дрожь. Егор — не сын Степана? А чей? Тут же меня накрыла мысль о том, кто мог быть его отец. Николай.

Вряд ли Степан стал бы врать в таком. И похоже, это была горькая правда. И получается, мой Егор был незаконнорожденным сыном наследника хозяйки, с которым когда-то давно мы хотели сбежать.

В яростном порыве муж сжал мне так сильно руку, что я воскликнула:

— Степан, пусти! Руку мне больно!

— Прости, — выдохнул он и тут же отпустил мою руку.

В следующий миг Степан вдруг рухнул на колени передо мной и глухо произнес:

— На коленях прошу, Глаша. Прости. Не могу я без тебя. Ради детей прости. Пожалей меня. Бес попутал.

Не ожидая подобного от мужа, я замерла, испуганно поджав губы. Было невыносимо видеть этого сильного человека в таком уничижении. Наверняка такому властному, гордому мужчине было морально непросто сделать это.

Я тут же ухватила мужа за плечо.

— Встань, Степан, встань. Не надо так.

— Встану, Глашенька. Только прости.

Он всё же поднялся, ожидая от меня важных слов: что прощаю его и разрешаю вернуться. Но пока я не могла ответить ему ничего. Была ошарашена тем, что сейчас узнала, не могла решить, что делать дальше. Открывшийся новый, нелицеприятный факт из прошлого Глафиры заставил меня впервые поколебаться. Похоже и она была не без греха.

В голову полезли противоречивые мысли: «Может, всё же простить мужа?». Было и невооружённым глазом видно, что он явно не в себе, похоже, действительно страдал.

Но сейчас я не могла решить эту дилемму. Мне надо было всё хорошенько обдумать, потому лишь смогла тихо ответить:

— Уходи, Степан. Я устала, мне надо подумать.

Услышав это, он поменялся в лице и процедил:

— И думать нечего. Ясно всё. Не любила ты меня никогда, Глафира, да и сейчас не любишь. Потому и простить не можешь.

Кинув на меня последний диковатый взор, он стремительно пошёл прочь со двора. По дороге схватил плётку и уже через миг вскочил на коня, что ждал его у распахнутых ворот. Яростно саданул жеребца, поскакал прочь и уже через миг исчез из виду.

Я же присела на завалинку и невидящим взором смотрела перед собой.

— И сколько ещё того, чего я не знаю о жизни Глафиры? — прошептала я сама себе. — Каждый день — всё новые откровения.