Крики и шум с улицы доносились даже сквозь закрытые окна и держались весь вечер и половину ночи. Фабрика, куда Якоб привез новых работников, пала жертвой Арнема. Его люди узнали, что тех увезли, и, чтобы добиться ответа на вопрос куда, он отдал ее на растерзание бунтовщикам. Это оказалось только началом: волна стачек прокатилась по всему Ронну и местами переросла в погромы, а затем дотянулась и до столицы. Многие фабрики с мастерскими остановили производство, рабочие толпами устремились в центр. Но, не получив ни внимания, ни сопротивления, они быстро разошлись. Силы полиции были брошены на другое: и Рингейт, и Ронн охватила волна арестов.

Узнав, куда увозят работников, Фолькер Брайнер организовал спасительную операцию. Нежелание «верхних» давать ответы переросло в стычку, и пусть та закончилась в пользу полиции, запертые изнутри стальные двери замедлили продвижение. Появление Фальго помогло найти второй выход и остановить эвакуацию.

Склады оказались только одним из этапов. Обыск дал меньше сведений, чем хотелось бы, но достаточно, чтобы выйти на тех, кому передавались подделки, и так все дальше и дальше. Конечно, кому-то удалось уйти, кто-то отказывался говорить, но главная цель была достигнута: полиция получила доказательства, арестовала Ларге ван Каллера, и от его дела так быстро ничего не осталось.

Обо всем этом рассказал пришедший с визитом Раймельт. Фальго отвезли в госпиталь для военных и полицейских. Врач сказал, что сюда обычно приезжают в худшем состоянии: руки-ноги не оторваны, ампутировать нечего, да и глаза на месте. Самочувствие говорило иначе, но сил на споры не особо-то было: голова гудела, а в руке засела тупая изматывающая боль, которая отдавала в груди и спине.

К утру стало лучше, Раймельт же явно держался из последних сил. Осунувшийся и усталый, цветом лица похожий на беленые стены палаты, он даже успел задремать, когда Фальго молчал на несколько секунд больше, чем длилась обычная пауза между вопросом и ответом.

– Иди домой, мы успеем поговорить.

Раймельт встрепенулся.

– Да, да, – протянул он. – В общем, вот. Все кончено. Ван Келлер вызвал адвоката, но ему уже ничего не поможет. Его вина неоспорима. Хотя от тебя потребуют показаний, когда ты оправишься. Или, скорее, сами придут за ними.

– Я готов, – немедля решил Фальго. – Только… – Следующие слова встали в горле комом. – Я убил человека, когда был там. Возможно, двух.

На лице Раймельта не осталось и тени сонливости, но ответил он довольно-таки равнодушно:

– Это часть работы. Во время сегодняшних арестов некоторые оказали сопротивление и тоже были убиты или ранены.

– А как же твое желание «действовать по закону»? – Фальго повторил слова, сказанные полицмейстером перед арестом Эрны.

Раймельт помедлил с ответом:

– У законов бывает разная трактовка. Я не предлагаю тебе забыть. Я говорю, что ты защищал себя и убил не невиновного человека. Все они оказались там по своей воле. Ты не виноват. – Он позволил себе небольшую улыбку. – Не все ответы есть в кодексе. Мы действовали в обход порядка, и это оказалось правильным. – Он встал. – А теперь я пойду. Вечером еще дежурство.

– Спасибо, что пришел. Позвони, пожалуйста, или отправь телеграмму в отель «Рий» на имя Карлиха ван Неккермана. Сообщи моему отцу, где я. – Взглянув на помятого Раймельта, Фальго добавил: – После того, как поспишь.

Друг отмахнулся:

– Ты же знаешь, что я не люблю откладывать и сразу сделаю это.

– Знаю. Но спешить уже некуда. – Фальго улыбнулся.

Судя по тому, как быстро появился отец с Лиретт, Раймельт действительно сразу же связался с ним.

– Ты выглядишь хуже, чем заверял врач. – Сестра изобразила улыбку, хотя ей плохо удалось скрыть обеспокоенность.

А вот отец казался глыбой льда, не иначе. Его вид дал понять, что он уже знает об аресте ван Келлера и о роли Фальго и что одобрения у него еще меньше, чем обычно. Действительно, он ведь дружил с Ларге лет так… Тридцать, да. Со времен революции. Может быть, их было не назвать лучшими друзьями, но известие не могло оставить отца равнодушным. И как же не хотелось, чтобы он винил в этом сына, но, похоже, так и случилось: он увидел только результат, а не то, что привело к нему.

– К вечеру уже будет лучше. – Фальго приподнялся на подушке. – Я должен рассказать…

Отец прервал его взмахом руки:

– Я уже все знаю. Произошла ошибка, и из-за нее человек оказался в тюрьме.

– Ошибки не было, – твердо ответил Фальго. – У полиции достаточно доказательств. Отец, вспомните, что я говорил на вашем дне…

– Я знаю Ларге! Он не мог на такое пойти. Его подставили.

– У него были причины, – заметила Лиретт, но отец отмахнулся от нее.

– Я был там. Я достаточно видел.

Только сейчас отец сел на стул, но это выглядело так, словно у него подкосились ноги.

– Да что ты видел?!

– Людей, которых держали в камерах и использовали для наполнения поддельных реликвий.

– И что же, хоть один из них назвал имя Ларге? – Отец скрестил руки.

– Нет, но…

– Вот именно. Я знаю Ларге с юношества. Мы оба в молодости были способны на многое, но он никогда не позволял себе ничего, что могло навредить людям. Ты не знаешь, сколько раз он выступал попечителем школ и больниц и сколько раз помогал нуждающимся. Это не пустые слова!

Фальго не выдержал:

– Отец, дайте мне договорить! Вы же понимаете, что герру ван Келлеру не было нужды самолично общаться с рабочими и «пациентами». Конечно, его имя знали только те, кто руководил работой. Но их арестовали. Если они действительно оболгали герра ван Келлера, полиция разберется.

– Хорошо. Посмотрим. Выздоравливай, – процедил отец и стремительно вышел.

На удивление Лиретт не пошла за ним. Она улыбнулась Фальго:

– Жаль, что так сложилось, но ты все сделал правильно. Отец злится не на тебя, а на себя, что не разглядел. Поправляйся. Я хочу, чтобы ты присутствовал на моей свадьбе, а она состоится скоро.

– Ты…

Не дослушав, Лиретт махнула рукой и вышла из палаты.

Следующий день в госпитале прошел без посещений, а затем врач выписал Фальго. Он велел придерживаться постельного режима и беречь руку, но впереди ждало слишком много разговоров и объяснений, и Фальго отправился по занесенным снегом улицам Рингейта.

* * *

Фальго позвонил в дверь дома, где жил единственный человек, с которым ему не хотелось бы говорить. Он боялся того, что мог услышать, и того, что предстояло сказать. Да и вообще, разве идея встретиться с Отто, отца которого он обвинил, не была, по меньшей мере, глупой? Была, наверное, но Фальго все-таки сделал выбор и в нужный час явился в особняк ван Келлеров.

Дверь открылась. Лакей сообщил: «Вас ожидают» – и повел в гостиную. Отто был уже там: сидел у окна в своем деревянном кресле, с прикрытыми пледом ногами и чинно сложенными на коленях руками. Солнечный свет так падал на его лицо, что оно казалось чистым и одухотворенным, как у лишенного мирских забот монаха, однако серо-голубые глаза выдавали уставшего от жизни человека.

– Здравствуй, Фальго. – Он повернул голову к вошедшему, но плечи остались развернуты к окну. – Пожалуйста, присаживайся на диван, но сначала поверни меня. Я отпустил Карла. Нам лучше побеседовать наедине.

– Здравствуй. – Фальго взялся за ручки у изголовья кресла. Понадобилось усилие, чтобы повернуть его одной рукой. – Как ты? – Он опустился на диван. Теперь Отто сидел напротив и смотрел точно на гостя. От этого прямого, изучающего взгляда становилось неуютно.

– Хм, даже не знаю, что и ответить. Как человек, который освободился? Или как человек, узнавший, что его отец виновен в чужих смертях?

– Освободился?

Губы Отто исказились в странной ухмылке, которую можно было принять и за гримасу, и за насмешливую улыбку.

– У меня остались глаза, чтобы видеть, и рот, чтобы говорить. Но за последние годы я ни с кем не говорил и никого не видел. Как ты думаешь, это был мой выбор? Поэтому теперь я могу заявлять об освобождении, но все же это слово мне не нравится, я больше не буду его произносить. Да и ты пришел не за семейными сплетнями, верно? – Фальго не успел ответить, как Отто вдруг спохватился. – Наверное, я должен был предложить тебе чай или кофе? Прости, я ем по расписанию и потому забыл, как это бывает у нормальных людей.

Как будто бы Отто говорил в характерной для себя манере, но что-то – то ли тон, то ли взгляд – выдавало его смятение. Пожалуй, это даже было недостаточно емкое слово, но нужного Фальго никак не мог подобрать.

– Мне ничего не нужно, спасибо. Я пришел узнать, как ты себя чувствуешь, что собираешься делать и могу ли я чем-нибудь помочь тебе. – Помедлив, Фальго признался: – Мне кажется, это прозвучало ужасно глупо, но я не знаю, как говорить с тобой. Хотя ты всегда умел завести меня в тупик. – Он позволил себе небольшую улыбку, и Отто тоже улыбнулся, неожиданно легко и искренне.

– Я и себя завел в тупик и не знаю, как выбраться. Все будет зависеть от того, какой приговор вынесут отцу. Если его состояние перейдет в пользу государства, я отправлюсь в дом призрения. Если же оно достанется мне… Хочется сказать, что с деньгами даже немощный способен на многое, но я сомневаюсь. Я разучился жить, я не знаю, что от меня требуется. Возможно, я не так уж хочу выбраться из этой трясины. Но я должен, конечно. Надо исправить, что еще можно исправить.

– Скажи, ты знал?

Отто молчал так долго, что стоило заподозрить, не автоматон ли он часом, который неожиданно выключился. Наконец он неопределенно мотнул головой и признался:

– У меня были догадки. Отец приносил слишком много реликвий здоровья.

Слово «догадки» царапнуло. Вряд ли Отто мог что-то сделать, но сколько человек удалось бы спасти, скажи кто хоть слово. Допросы вскрыли много всего. Забота о быте была лишь попыткой увеличить время службы «деталей». Их не только использовали в качестве ресурса, над ними также ставили эксперименты, пытаясь создать реликвию, способную вернуть сыну Ларге здоровье. Фальго сам стал частью одного из них, хоть и достаточно безобидного – ему всего-то пришлось заплатить болью. Это цена точно была меньше, чем у Одо.

– Они помогли? Хоть немного?

– Мне больше не больно. Как ты думаешь, это выгодный курс обмена или все-таки завышенный?

– Это грабительский курс, но я понимаю, почему твой отец так поступил, и потому мне вдвойне жаль. Извини, но я не мог промолчать. Я все видел своими глазами, я был там.

Отто неожиданно рассмеялся:

– Ты оправдываешься передо мной за то, что разоблачил человека, виновного в смерти нескольких десятков людей? Может быть, даже сотен?

– Я оправдываюсь, что разоблачил твоего отца, – последнее слово Фальго выделил голосом.

Отто вздохнул, затем мягко, как смотрят на лепечущего на своем детском ребенка, улыбнулся:

– Знаешь, это даже забавно: любовь может превратить человека в чудовище, а может чудовище сделать человеком. Жаль, что мы увидели не ту трансформацию. Но авария научила меня принимать любые события. Все уже все сделали. Я могу бесконечно стенать о том, что, как и почему, но это ничего не изменит. А вот мои действия – еще смогут, поэтому, пожалуйста, иди, Фальго. Наш разговор ничего не даст, но нам обоим есть о чем подумать и чем заняться.

Фальго встал:

– Ты прав. Я не мог не поговорить с тобой, но теперь дело сделано. До свидания, Отто.

Он уже был на пороге, как голос Отто заставил его остановиться.

– Спасибо, Фальго. Я все понимаю. Ты хотел сохранить чужие жизни и поступил, как считал правильно. Отец хотел сохранить мою и тоже так поступил. Все хотят что-то сохранить, но этим отбирают у других. Такова жизнь, наверное, но хотя бы мы увидели, что надо иначе.

Фальго вышел. Разговор оставил странное послевкусие, но он окончательно дал понять, что дело кончено. Все уже все сделали, вернее не скажешь. Оставалось только пережить последние дни года, а там будет легче.

* * *

Вернувшись, Фальго надел на Альта поводок и вышел с ним. До Нового года осталось всего четыре дня, и окна домов были украшены еловыми ветвями и бумажными гирляндами, а аромат пряников, миндаля и марципана добрался даже до окраинных улиц. Люди так и бежали, торопясь закончить дела и купить подарки, а коробейники спешили за ними. Ярмарки работали с раннего утра и до поздней ночи, все было в фонариках, свечах и лампах, и сумерки, казалось, больше не были властны над Рингейтом.

Город жил прежней жизнью – и все же то тут, то там можно было услышать взволнованные разговоры об аресте Ларге, о спасенных со складов людях, о тех, кого уже не спасти. Фальго старательно избегал их – ему и своих мыслей, беспокойных и суетливых, хватало.

Пройдя с Альтом через центр города, он вернулся домой. Едва он снял пальто, зазвонил телефон. Ответив, Фальго услышал голос Ленара Вальца. «Хочет узнать подробности», – решил он, нехотя соглашаясь прийти в Орден. Все же избегать разговоров у него получалось из рук вон плохо.

* * *

Это был последний день, когда отец и Лиретт пребывали в Рингейте. Фальго шел к ним в гостиницу, в правой руке держа поводок и изредка опуская ее в карман, где в бархатном футляре лежала фибула. Реликвия выносливости.

Отчасти разговора с отцом хотелось избежать. Фальго не ждал теплых прощаний, скорее, тот вцепится в него и захочет узнать обо всем, что заставило сына пойти против старого друга отца. Возможно, он снова осудит или не поймет. Меньше всего была вероятность получить одобрение. Потому-то Фальго взял Альта с собой: как прикрытие, способ отвлечься, когда разговор повернет не туда и ему понадобится немного времени на то, чтобы подобрать правильные слова.

С другой стороны, теперь Фальго имел кое-что, способное смягчить отцовский нрав. Реликвия, отнятая десятилетия назад, вернулась к ван Неккерманам.

После звонка Ленара Вальца Фальго ожидал расспросов. Однако вместо беседы его привели в кабинет главы Ордена, и старик в красной мантии вручил фибулу выносливости, пожелав при этом быть мудрее своего предка и сохранить ее.

Невероятно – другого слова Фальго не мог подобрать. Реликвии были главнейшей наградой, которую вручали в Баларе. Да, титулы, земли давали больше, но только реликвия считалась подтверждением того, насколько получивший ее человек важен, насколько много он сделал. И что-то дурное внутри по-прежнему шептало: «Кому-кому вручили? За что? Ошибка!» Фальго отмахивался от подобных мыслей точно от назойливых мух и возражал, вспоминая: «Нет, не ошибка». А если это звучало недостаточно убедительно, боль в руке подтверждала его правоту.

Перебирая в голове все случившееся и старательно расставляя воспоминания по местам, Фальго дошел до гостиницы, миновал холл, поднялся на третий этаж. Отец, одетый в домашний халат, сам открыл дверь. Он долго смотрел на Фальго – с тенью сочувствия и даже растерянности.

– Проходи. – Однако голос прозвучал с прежней силой и знакомыми нотками приказа – человек, говорящий подобным тоном, не напоминал того, кто умеет сопереживать. – Как ты себя чувствуешь?

– Вполне. – Фальго сел в кресло у окна и отпустил Альта. Пес, сделав круг по комнате, лег посередине, в пятно, оставленное полуденным солнцем.

Дверь левой спальни была открыта, и оттуда слышалось, как Лиретт копошится в вещах. Отец постоял напротив Фальго, все не сводя с него взгляда, затем сел на диван и налил кофе из полного, с вьющимся над ним дымком, кофейника. Только тогда сестра соизволила выйти. Она улыбнулась:

– День. Ты пришел, чтобы мы чествовали тебя?

Это напомнило о том, какой Лиретт была в детстве, как от ее насмешек мать приходила в ужас – каким был он сам. На душе вдруг стало легко. Фальго почувствовал себя так, словно последний десяток лет приснился, не иначе, а он снова оказался дома, где снег выпадал и тут же таял. Он все сделал правильно, и об этом стоило рассказать. Мерилом поступков ван Келлера была не дружба с отцом, а количество людей, которых он превратил в свой ресурс, в топливо.

– Если захотите, – ответил Фальго Лиретт и перевел взгляд на отца. – Вы наверняка читали газеты, но я должен рассказать сам.

– Я ждал этого, – кивнул отец, не скрывая усталости. – Ларге же не мог на такое пойти. – На этот раз у него в голосе уже не было той уверенности – скорее, приправленное сожалением принятие.

– Все ради Отто. – Оправдывать ван Келлера не хотелось, но ответ все равно прозвучал тише. – Хорошо. Сначала стоит рассказать о Герлиге ван Хайденбере, – решил Фальго. – Свое последнее изобретение он предоставил больше десяти лет назад. Выплаты за его работы все сокращались, пока не прекратились, и в какой-то момент он оказался разорен.

Расследование коснулось Герлига, и вместе с этим всплыло множество неприятных фактов. Говорили о разном: о том, как он присваивал чужие изобретения, как проматывал выделенные ученым советом деньги, на какой обман и подлог шел, чтобы выпутаться. Сколько в этом правды, Фальго не знал и потому решил молчать. Но разбираться даже не хотелось, то, что полиция узнала наверняка, уже достаточно сказало о ван Хайденбере.

– Я не могу сказать, где он познакомился с Линданом Лайсом, но тот поступил с ним, как привык. У Лайса есть целая сеть аристократов, которые оказались на грани разорения. Он пользовался их именем, как прикрытием, и открывал фабрики, где подделывали алкоголь или лекарства. Одно время я действительно думал, что ван Хайденбер и Лайс производят подделки. В пользу этого, во-первых, говорило то, что на одну их фабрику поставляли серебро, а большинство увиденных мною подделок были покрыты именно им. Во-вторых, на другой фабрике якобы производили станки, но их количество не соответствовало числу трудящихся и оборудования. В-третьих, люди Лайса искали в порту рабочих, и поиски никогда не прекращались, а вы уже знаете, сколько человек требовалось для производства фальшивых реликвий. Оказалось, что ван Хайденбер сам открыл фабрику, где делали столовое серебро. Она досталась по дешевке, ему, в общем-то, было без разницы что делать – он хотел заработать достаточно и отделаться от Лайса. На второй фабрике действительно производили станки, а помимо них – оружие. Это новый бизнес Лайса. Кроме того, он оказался из революционеров и готовился вооружить безвластников. Его люди искали рабочих, но не больше обычного. Так как он был в Рингейте довольно заметной фигурой, нужная «слава» сама прицепилась к нему, а рассказ о поисках стал сродни городской страшилки. Вот и все. И Лайс, и ван Хайденбер нарушили закон, но с подделками они не связаны.

– Я даже не удивлен, – бросил отец. – Герлигу часто везло, но за этим везением не было ни хватки, ни ума.

Лиретт заметила:

– Мне казалось, вы дружны с ним.

– Любые отношения – это политика. Даже неприятный человек лучше в союзниках, чем во врагах. – Отец кивнул. – Продолжай. Расскажи мне про Ларге.

Что-то почувствовав, Альт перелег к ногам Фальго и тяжело вздохнул, опуская голову на лапы. Начинать действительно не хотелось, но этого было не избежать.

– Как вы знаете, три года назад он попал в аварию. Отто был с ним. Их спасло только то, что семье принадлежала реликвия здоровья, и с этого-то все началось. В отличие от Отто герр ван Келлер практически оправился, но стал одержим идеей вернуть сыну здоровье. Он посылал в Орден хранителей запросы, обращался к другим владельцам реликвий. Ему отказали все, и тогда герр ван Келлер сам взялся за создание. Он так и не рассказал, как эта идея пришла ему в голову, но что полиция смогла узнать – это что он снаряжал экспедицию в пустыни Нангри, где были найдены реликвии. Возможно, она обнаружила новые записи, я не знаю. Но всего через три месяца после возвращения экспедиции дело было начато.

Недавние воспоминания снова мелькнули перед глазами: кабинет и врач, палата и пациент, камеры. Все это даже снилось несколько раз – становилось глуше с каждым сном, конечно, но еще не могло отпустить.

– Об одной из частей работы вы сами знаете, отец. – По недоуменному взгляду Лиретт и по быстрому жесту отца, не позволяющему ей спросить, Фальго понял, что сказал это зря. – Герр ван Келлер не занимался продажей подделок самолично. Его доверенные выстроили сеть, благодаря которой продавец и посредник не показывали себя, но покупатель выполнял присланные ему инструкции. Это было некой проверкой надежности. Проблемы начались, когда подделку получила Эрна, внучка сестры герра ван Келлера. Ему не было нужды следить за списком покупателей, поэтому подделка обнаружилась случайно. Он потребовал ответа, и Эрна призналась, что ей угрожают из-за долгов брата, а реликвии ей нужды для защиты и для подручных, воров, которые пытались поправить свое положение вместе с ней. Я не знаю, герр ван Келлер хотел защитить Эрну, или дело, или все сразу, но он точно не позволил газетам писать о кражах, а когда она потеряла одну из подделок, он дал ей замену. Герр ван Келлер не признается, но его сестра подтвердила: после ареста Эрны она сразу же обратилась к нему за помощью, он единственный знал о случившемся. Его человек был в тюрьме незадолго до того, как Эрна повесилась.

Хотелось сказать, что она не решилась на такой шаг сама, но эту непрошеную оценку Фальго оставил при себе. Он сделал паузу, отпив кофе, и продолжил:

– Герр ван Келлер пообещал сестре найти виновного. Именно так он оправдывал слежку за мной, – на этих словах отец поморщился, как от внезапной зубной боли, – но, на самом деле, он хотел понять, что мне известно о подделках и чего я добиваюсь. Я был у него и тогда же узнал, что Отто попал в аварию. Я говорил с ним, и когда я увидел человека в таком же положении… Совпадений стало слишком много.

– Это не звучит достаточно весомо. Ларге признался? – Отец не шевельнул руками, не изменил уверенности во взгляде, но голос, прозвучавший как-то отчужденно, будто издалека, выдал его.

– Да, отец. На фабрике нашли переписки, которые он вел с врачом и управляющим, а также подписанные им документы. Почти всех арестовали, и они тоже подтвердили сказанное герром ван Келлером.

Повертев в руках кофейную чашку, Лиретт спросила:

– Если он следил за тобой, как тебе позволили попасть на ту фабрику? На его месте я бы велела убить тебя и обставить все как ограбление. – Она говорила с такой непосредственностью, что ее слова вызвали улыбку.

– Тогда я рад, что ты на своем месте. Я не знаю, но у меня есть два варианта. Первый – это что герр ван Келлер убедился, что я не опасен. Второй – сентиментальность. Он связывал меня с Отто, мы оба остались для него мальчишками. Один едва выжил, и он все-таки не хотел, чтобы пострадал второй.

Отец неопределенно мотнул головой, что можно было расценивать и как кивок, и как отрицание. Он то ли соглашался со словами про мальчишек, то ли указывал, мол, вот куда завело нежелание страданий.

Повисло молчание. Тишину нарушила Лиретт:

– А что будет с Отто? – Помолчав, сестра призналась: – Я его плохо помню, но, кажется, он был добрым. Он оставил мне одну из своих книг в подарок.

– Я виделся с ним. Его здоровью ничего не угрожает, хотя двигаться он уже вряд ли когда-то будет. Он исправит что сможет.

Отец вздохнул:

– Хотел бы я стереть последние годы.

– Но вышло что вышло. – Фальго только смог повторить слова, сказанные когда-то Ларге. Он достал из кармана футляр. – Возьми, отец. Реликвия должна вернуться в семью. Надеюсь, это сделает последние годы хоть немного лучше.

Неккерман-старший медленно и аккуратно взял чехол, не сразу открыл его и посмотрел на фибулу с благоговением, точно верующий – на икону Истинного.

– Это она. – Такая несмелая улыбка казалась чуждой лицу отца.

Он показал Лиретт фибулу: она напоминала скрученную золотую проволоку, концы которой венчали волчьи головы. Именно ее Хольгер ван Неккерман получил в награду от императора за раскрытие заговора и ее же лишился его незадачливый правнук. Несколько поколений, бесплодные попытки отца, еще одно раскрытое преступление – и реликвию снова передали роду.

– Глупец. – Насмешливый тон отца был до того неожиданным, что Фальго дернулся, как от удара розгами. – Это ты все думаешь, что раз я не согласен с выбранным тобой путем, то я не люблю тебя или отказываюсь. Я до сих пор не согласен, не думай, но реликвия должна быть в твоих руках. Она и так вернулась в семью. Ты заслужил.

Ответные слова не вязались, но вдруг с новой силой пришло осознание: дело кончено. Создатель подделок пойман. До Нового года, как Фальго и решил, выходя из Ордена, больше не нужно бежать, искать… То, про что не раз говорили «оставь», оказалось верным – и стоило-то послушать себя да сунуть голову в волчью пасть.

Фальго улыбнулся:

– Спасибо, отец.

– Пожалуйста, сын. – Отец тоже улыбнулся, непривычно мягко.

Лиретт встала:

– Я закажу еще кофе. Простите, отец и брат, что прервала ваши любезности, – и вышла из номера.

– Ты напишешь о Ларге? – спросил отец, кладя руку на лежавший на краю стола номер «Рингейтской всеобщей газеты». Он закрыл ладонью заголовок, но Фальго знал, что первую полосу выделили под статью о ван Келлере. То же сделали все остальные, его имя не сходило со страниц, и оно же до бесконечности повторялось на городских улицах.

Фальго знал ответ на вопрос: для правильного решения не пришлось долго думать. Да, он не раз перебирал варианты названия статьи, а обрывки просившихся на бумагу фраз не переставая крутились в голове. Но о ван Келлере уже сказали достаточно. Его поступкам не было оправдания, однако своими руками подкидывать обществу новый повод для пересудов не хотелось. Он уже сделал достаточно, а теперь стоило промолчать – в память о том лете, когда Ларге и Отто гостили в поместье Неккерманов, об отце, который хотел сохранить сыну жизнь, и о сыне, который так любил бегать.

– Нет, – коротко ответил Фальго, решив, что пояснения излишни.

Отец кивнул. Повисло молчание, которое не нарушило ни возвращение Лиретт, ни появление официанта с кофейником. Что-то сказать хотелось, но никакие из слов пока не казались правильными.

– Вы до сих пор не собрали вещи, – заметил Фальго, решившись прервать паузу. – Когда дирижабль отправляется?

– Мы остаемся.

Фальго удивленно приподнял брови. Голос отца прозвучал тяжело и жестко, как приговор, и это заставило насторожиться в ожидании плохих новостей.

– Лиретт получила предложение от Альбера ван Ройбауэра, и мы встречаем Новый год с ними.

– Зачем говорить таким тоном! – Фальго не сдержался. – Поздравляю. – Он улыбнулся Лиретт. – Ты счастлива?

Сестра тоже улыбнулась, но как лисица, увидевшая курятник открытым.

– Да, он мил и богат. Хотя теперь у нас есть реликвия и я могу обратить внимание на наследников княжеств. – Лиретт вдруг рассмеялась. – У тебя же лицо вытянулось, как у лошади! Это шутка. Да, я счастлива. С ним так легко. – На последних словах Фальго заметил у сестры румянец.

– А говорить так затем, чтобы и ты подумал о своем будущем. Но мы поговорим об этом в следующем году. – Отец позволил себе небольшую улыбку. – Твоя мать приезжает завтра, чтобы увидеть тебя и познакомиться с ван Ройбауэрами. Мы будем рады, если ты встретишь Новый год с нами. Да, Лиретт?

– Да. Но если ты не станешь говорить о своих газетах, я буду рада сильнее.

Фальго помедлил перед ответом. Он хотел побыть в новогоднюю ночь один, переждать, пока не срастутся кости и не уляжется окончательно сумятица мыслей. Но торжества тоже хотелось. Отбросить все, выдохнуть и начать заново. Фальго улыбнулся:

– Я приду. Но не обещаю молчать.