27 августа 2025 год.
Остров Валаам.
Своды, расписанные сценами из священных преданий, оживали при мерцании свечей. Фигуры ангелов, облаченных в воздушные одежды, казались парящими, а их лица излучали покой и благость. Все это великолепие венчалось куполом, который, подобно окну в вечность, напоминал о бесконечности божественного присутствия. Знакомый с детства запах – смесь воска, ладана и чего-то неуловимого, древнего, волшебного – заполнял весь храм. Вечерело. Солнечные лучи уже не пробивались сквозь витражи. Храм медленно погружался в загадочный сумрак…
В этой духовной тиши толпились прихожане: женщины в длинных юбках, сгорбленные бабушки, которым для удобства поставили лавочки вдоль стен, мужчины в строгих брюках. Все они ожидали своей очереди на исповедь. Я сегодня припозднился и, пересчитав людей, понял: я только 81-й. Как жаль! Так хотелось успеть сегодня излить Богу все то, что накопилось на душе, а наутро проснуться максимально чистым. Внутри. Ведь завтра мне исполнится 52 года. Но, видимо, другие планы у Всевышнего – успеть покаяться не суждено. Я с миром в душе соглашаюсь с Его волей и решаю уйти. Напоследок только поклонюсь Божьей Матери, что справа от амвона[2].
И тут внезапно суматоха: люди шепчутся, перемещаются, становятся все ближе к другу, образуя новую очередь. Теперь я стою третьим, а прямо передо мной батюшка. Подарок судьбы накануне праздника, не иначе.
После исповеди, почувствовав долгожданную благодать, я отправился в свою келью паломнической гостиной. Мне нужно было собрать в дорогу вещи: свой личный Новый год я намеревался встретить на берегу Ладоги. Остров Валаам напоминает сплошной камень, на котором едва ли найдется пара мест с чистым песком. Именно до песчаного пляжа Ладоги я и планировал добраться. В последний момент перед дорогой обнаружилась неприятность: я совсем позабыл поставить телефон на зарядку. Ну ладно, не беда! Посмотрел по карте, как добраться до точки назначения, запомнил приблизительный маршрут одинокого путника и отправился в путь.
Дорога моя пролегала через кладбище. И так сложилось, что ровно в полночь, если верить часам, в стремительно надвигающейся темноте я стоял возле могилы отца Мефодия – человека, который 28 лет из своих 60 отдал обители, восстанавливая ее из тех руин, которые были в 90-х годах. Сам Патриарх называл Мефодия «лицом Валаама», ведь благодаря усилиям монаха многие посетители монастыря, в том числе и люди светские, становились постоянными паломниками.
По себе знаю: отец Мефодий был способен ответить своей любовью на всякую тяготу и болезнь человеческого сердца. А потому к нему многие годы тянулись люди – хотели согреться его теплом. Я, конечно, тоже скучал по теплым речам отца Мефодия, но никак не ожидал свой день рождения встретить на кладбище. Храбриться и рассказывать, что чувствовал я себя спокойно и умиротворенно не буду. Особенно после того, как черная кошка – я думал, они неожиданно воплощаются только в страшилках – появилась будто из ниоткуда и случайно тронула меня хвостом!
Я машинально сжал кулаки и сгруппировался. Со стороны, наверное, выглядело смешно: здоровый мужик на кладбище приготовился драться с кошкой. Но, осознав, что мохнатая опасности не представляет, я опустился на колени и погладил ласкового зверя.
– Ты что тут делаешь, подруга? – я почему-то был уверен, что это кошка, а не кот. – Заплутала? У меня и пирожка-то с собой нет – пост ведь сегодня заканчивается! Только яблоко в кармане, извини.
Кошка уютно устроилась на могиле, а я попросил у отца Мефодия благословения и выдвинулся дальше. Дорога моя лежала через лес. Ни фонаря, ни телефона у меня с собой не было. Зажигалка, на которую я наивно возлагал слишком много надежд, ситуацию тоже не спасала – она освещала разве что мои широко раскрытые глаза. Казалось, что темнеет с каждым моим шагом, еще пара метров, и я совсем не смогу идти. Думаете, нельзя упереться в темноту? На себе проверил – можно! И в этой мгле на меня налетели проклятые мысли: «Ты куда поперся? Возвращайся назад – туда, где тепло, уютно и светло! Зачем тебе это нужно? Сходишь на рассвете, не выдумывай!»
Не знаю, сколько времени я простоял без движения. Внутри разворачивался интересный монолог, где я сперва сам себе привожу аргументы, почему необходимо развернуться, и тут же, перебивая свои собственные мысли, доказываю себе, что все страхи – это лишь иллюзия, воображение! Нечего же в лесу на краю кладбища бояться, верно? На долю секунды смелость взяла верх, и я шагнул в самую чащу.
Оказалось, что идти мне предстояло очень и очень далеко. Особенно учитывая, что я периодически сворачивал не туда. А куда нужно сворачивать – я не видел! Поначалу было хоть что-то да видно, а вот когда вышла луна, идти стало совершенно невозможно.
Казалось бы, она как фонарь, но нет, в лесу почему-то так не работало. После двух километров пути тьма начала казаться живой и плотной. Деревья, словно великаны, замерли в молчаливом оцепенении. Их кривые ветви тянули ко мне свои корявые руки и корнями подставляли подножки. Уже невозможно было различить границы – где заканчивается тропка и начинаются заросли. Каждый мой шаг отзывался гулким хрустом сухих веток или шорохом уже опадающей листвы. Воздух – холодный, влажный – обволакивал мое лицо и заставлял вздрагивать от каждого дуновения ветра. Еще спустя пару километров я будто начал слышать вдалеке вой – то ли волка, то ли просто ветер играл эхом между стволов. Лес давил меня, душил, запутывал. Хотелось спросить у кого-нибудь: «Мне эти звуки чудятся или они действительно есть?» Но из спутников со мной был только страх…
В конце концов я не выдержал и вслух очень громко выпалил: «Да чего же ты боишься?»
Первый ответ, который родился в моей голове, был до боли предсказуемым и банальным. Смерти. Но если немного поразмыслить, то откроется, что смерть – это просто один из этапов жизни. С учетом моей биографии могу сказать, что смерть всегда находилась где-то рядом: караулила на обрыве склона, точила косу в купе или выжидала, когда я настолько войду в свою русскую национальную практику, что сердечко мое не выдержит. В жизни воина смерть всегда следует по пятам. Умру так умру! Будет новое воплощение, новые уроки, новые задачи – надеюсь, еще более интересные!
Оп, этот страх я разбил на микрочастицы, но он все же не улетучился, не испарился. Значит, не оно.
Я продолжал брести по темному лесу и задавать себе вопрос: «А что за страх остался?» Ну вот мог же я просто в келье сидеть? Мог. Мог же вернуться обратно? Мог. А чего не сделал?
Да просто во мне жил страх позора! Как представил: вот все узнают, что я зассал и в лес не пошел! Не, ну это вообще бред! В Гималаи пошел, к медведю невооруженный пошел, к братве на стрелку поехал, а тут дал заднюю.
Если воин боится поражения, то он заранее проиграл. Потому что поражение – это одна из составляющих частей жизни воина. Оно может быть не только в бою – оно может быть и в личном, и в бизнесе, и в духовном, в материальном, в эмоциональном, в интеллектуальном плане. И если я никогда не терпел поражение, то что-то со мной не так. Значит, я воюю не там и защищаю не тех. Верно нащупал. Этот страх откуда-то из детства тянется… Хорошо, что тут удалось обнаружить и обезвредить.
Стало ли мне легче после моего монолога? Однозначно. Но чувство, что я перебрал все страхи и убрал их, ко мне так и не пришло. Значит, что-то еще есть. А чего еще бояться можно? Чего еще люди боятся?
Потерять любовь! Не эгоцентричную любовь, которая бывает, когда мы любим кого-то за что-то. Или любим то, что нам приносит удовольствие. Это эгоцентричная любовь. А я боюсь потерять ту самую Божественную любовь, ту любовь, которой Бог любит нас всех, независимо от того, добрые мы или злые, творим ли мы добро или творим мы зло. Он нас любит. И вот эта божественная любовь присутствует в каждом из нас. Это то состояние, когда я людей люблю, природу люблю, животных, все вокруг люблю, просто потому что оно есть. Не потому, что оно мне нравится или приносит мне пользу, а потому что оно есть.
И только пройдя через эти страхи, я дошел до глубинного своего страха, того, о котором даже и не думал, и не знал, и не догадывался… Именно он сидел глубоко внутри и не давал мне спокойно идти по темному лесу. Другие мои страхи – ничтожны и малы по сравнению с ним.
К моменту осознания я не заметил, как вышел на берег Ладожского озера и завалился от усталости на песчаный берег. До рассвета оставались еще часы, но я не спешил – время здесь текло иначе. Передо мной расстилался экран больше самого большого в мире кинотеатра, где разворачивались неповторимые картины.
Несколько часов я наблюдал за россыпью звезд, которые, будто живые, спонтанно срывались с места и, прочертив небо мгновенным светом, исчезали навсегда. Луна величественно перемещалась по небосклону, а ее отражение играло на воде, превращаясь в мерцающую серебряную дорогу. Каждое мгновение здесь было уникальным, будто сама природа разворачивала передо мной невероятный спектакль.
С первыми лучами рассвета я сбросил одежду и шагнул в Ладогу. Ледяная вода обняла тело, будто смыла всю усталость, страх и сомнения. Когда я вышел на берег, тело было свежим, а мысли – кристально ясными. Я двинулся обратно в монастырь, уже зная точно, о каком самом глубоком, самом жгучем страхе расскажу вам. Тот страх, который притаился где-то там, за пределами света, в глухой тьме леса или в бездне собственной души. И теперь я был готов произнести его вслух.
Больше всего на свете, мои дети, я боюсь перестать быть человеком. Боюсь стать черствым, бездушным, мелочным. Боюсь потерять вот ту частичку Божественной любви, которую многие во мне отмечают. Мою бескорыстную помощь, искреннее сочувствие, мое подчас безрассудное желание участвовать, выручать и даже спасать.
Вот это я боюсь потерять.
Вот это я боюсь променять на мамону[3].
Ибо нельзя служить двум господам сразу – и Богу, и мамоне.
Не бойтесь, дети мои, темных лесов и непроходимых трущоб, бойтесь потерять свою Божественную искру, ведь именно она освещает ваш путь.
Люблю, целую, ваш человечный отец.