Я быстрым шагом направилась к месту происшествия. Возле тела я опустилась на колени, и ледяной холод асфальта мгновенно просочился сквозь тонкую ткань джинсов, заставив меня содрогнуться. Казалось, эта пронизывающая стужа шла не от земли, а из самого тела, лежащего передо мной. Моя рука сама потянулась к карману, и два пальца автоматически легли на прохладный экран смартфона, уже вырисовывая цифры 112. Пальцы дрожали — предательски, против моей воли. Внутри все сжалось в тугой ледяной комок, который мешал дышать. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: всего полчаса назад я пила кофе и строила предположения о бизнес-интригах аккурат напротив этой женщины, а теперь вот — холодный асфальт и смерть.

Я механически проверила пульс, хотя с первого взгляда было ясно — чуда не случится. Тело приняло ту неестественную позу, которая не оставляет сомнений, когда его с такой силой отбрасывает от капота. Кончики пальцев ощутили лишь холод кожи, ни единой пульсации. Да, она мертва.

Отстраняясь от щемящей жалости, я позволила себе одну-единственную человеческую мысль, прежде чем снова надеть маску профессионала: надеюсь, смерть была мгновенной. Надеюсь, она ничего не успела понять и не мучилась.

— Скорую уже вызвали? — спросила я четко, оценивая обстановку опытным взглядом. Мое тело сохраняло профессиональную собранность, движения оставались выверенными, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Голос прозвучал ровно, без дрожи — этому меня научили годы работы.

— Да, и полицию тоже, — донесся из темноты чей-то обезличенный ответ.

Я окинула взглядом собравшихся. Человек пятнадцать, не больше. Половина застыла в оцепенении, остальные суетились, не зная, куда приложить руки. И пока обычные люди переживали шок, мой мозг, годами тренированный работать в кризисных ситуациях, уже анализировал детали. Десять-двенадцать человек держали в руках телефоны, снимая происходящее под разными углами. Меня слегка коробила эта всеобщая страсть к фиксации чужих трагедий, но профессиональная часть сознания уже благодарно отмечала: завтра у меня будет полная картина происшествия со всех возможных ракурсов. «Спасибо вам, непрошеные видеокорреспонденты, — с горькой иронией подумала я. — Ваши ролики сэкономят мне время. Вы же обязательно выложите их в соцсетях, отправите на новостные сайты…»

Заставив себя дышать глубже, я бегло, почти по-профессиональному осмотрела тело, стараясь не задерживать взгляд на искаженных чертах лица, на широко раскрытых глазах, застывших в вечном удивлении. Несмотря на свою деятельность, видеть мертвых мне доводилось нечасто. Мои дела обычно вращались вокруг измен, мошенничества, кражи корпоративной информации. И каждый раз, сталкиваясь со смертью лицом к лицу, я ощущала одну и ту же странную волну, накатывающую изнутри, — смесь холодного, почти клинического профессионального интереса (а что случилось? как? какие детали?), щемящей, беспомощной жалости к незнакомому человеку, чья жизнь оборвалась так внезапно и нелепо, и простого, первобытного животного ужаса перед необратимостью и безразличием смерти.

Морозов все это время стоял позади, в нескольких шагах, и я чувствовала его присутствие спиной, ощущала его молчание — тяжелое, густое, почти осязаемое, как физическое давление. Он не подходил ближе, не пытался ничего трогать, не произносил ни слова, но и не уходил. «Оцепеневший, — подметила я про себя, анализируя его состояние так же, как и все остальное. — В ступоре. Но не сбежал». И в моей голове этот факт начал медленно, но верно складываться в пользу его непричастности. Мой профессиональный опыт подсказывал: виновные в подобной ситуации обычно ведут себя иначе — либо бросаются уничтожать улики, суетятся, пытаются что-то объяснить, либо, наоборот, стараются как можно быстрее раствориться в толпе, пока есть возможность. Он же стоял как вкопанный, в той же позе, что и в момент нашего выхода из кофейни, лишь изредка бросая на свою машину — тот самый коричневый внедорожник, который теперь выглядел как неуклюжий, все еще голодный монстр, — испуганные, почти детские взгляды, полные оторопи и непонимания. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и не мог поверить, что этот железный зверь, его собственность, часть его жизни, только что лишила жизни другого человека. В его позе читалась не вина, а шоковая беспомощность.

Пытаясь отгородиться от второстепенных наблюдений — от чужих приглушенных возгласов, от мерцания экранов телефонов в толпе, от далекого воя сирены, — я заставила себя сосредоточиться на логике. В голове начала выстраиваться возможная картина. Злоумышленник… взял машину с парковки у кофейни. Но как? Может, угон? Это же не девяностые, современные иномарки с их сигнализациями и иммобилайзерами… Я представила, как незнакомец подходит к автомобилю, каким-то чудом, может с помощью электронной отмычки или грубой силы, вскрывает его, заводит. Резко сдает назад, с шинами, визжащими по мерзлому асфальту, привлекая внимание. Потом — резкий, лихой разворот на том самом маленьком островке безопасности, что в двадцати метрах отсюда, под крики возмущенных водителей. Далее — короткий, но дерзкий путь по промерзшему, утоптанному газону, чтобы избежать пробки на повороте, сэкономить секунды, и уже оттуда — стремительный выезд на проезжую часть… прямо на нее. На женщину, которая всего несколько минут назад вышла из кофейни и, возможно, просто спешила домой, к семье, не подозревая, что ее жизнь обрывается на этом холодном асфальте. А потом — паника, адреналин. Дверца распахивается, и темная фигура скрывается в темноте набережной, растворяясь в лабиринте соседних улиц. Да, вполне можно было предположить угон. Можно было бы подумать, что злоумышленник попытался угнать машину, а когда под колеса ему попалась случайная прохожая, он сбежал на своих двоих, бросив железное доказательство на месте преступления. Логично. Слишком уж логично, почти как в голливудском боевике. И именно эта идеальная логичность заставляла внутреннего скептика во мне насторожиться.

Первыми примчались, конечно же, «ангелы-хранители» с мигалками — наряд ДПС. Двое парней в синей форме, молодых, с такими серьезными лицами, будто на экзамен по теории ПДД шли. Я мысленно назвала их Усердный и Внимательный. Усердный сразу начал ограждать место происшествия конусами, а Внимательный принялся за протокол, с видом человека, впервые увидевшего мертвое тело.

Потом подкатила скорая. Врач, немолодая женщина с усталыми глазами, констатировала то, что и так было очевидно. Ее работа здесь заняла меньше минуты. «Вот так и мы все когда-то…» — мелькнула у меня неуместная мысль, и я тут же прогнала ее, сосредоточившись на главном.

А главное началось с прибытием следственно-оперативной группы. Вот тут пошла настоящая работа. Оперативники, как муравьи, растекались по площади. Щелкали фотоаппараты, снимали каждую трещинку на асфальте, каждый осколок фары. Особенно усердствовали вокруг машины Морозова — бурый «медведь» стоял с распахнутой дверью и в окружении полицейских теперь уже казался мне пребывающим в немом ужасе от содеянного.

Меня, как и других очевидцев, мягко попросили не расходиться. Подошел следователь — молодой парень с умными глазами. Представился капитаном Семеновым.

— Вы находились в кафе вместе с владельцем автомобиля? — спросил он, кивая в сторону Морозова, который все еще стоял бледный как полотно.

— Да, — кивнула я. — Мы разговаривали последние… пару часов. Он не выходил.

Следователь что-то отметил в блокноте. «Отлично, Таня, — подумала я. — Теперь ты не только частный детектив, но и алиби для главного подозреваемого. Забавный поворот».

Пока Семенов опрашивал Морозова, я наблюдала, как работают другие. Один оперативник обходил стоящие рядом машины в надежде найти записи с регистраторов. Другой опрашивал толпу, пытаясь выудить хоть какие-то детали о таинственном угонщике.

Тем временем Усердный и Внимательный уже составили предварительную схему ДТП. Я мельком взглянула — все четко, аккуратно, стрелочки, обозначения. Прямо как в учебнике. Жаль, в учебниках редко пишут о том, что самые важные детали всегда скрываются между строк.

Морозова к этому моменту уже попросили пройти в патрульную машину — дать письменные объяснения. Он шел, пошатываясь, и я впервые за весь вечер почувствовала к нему нечто вроде жалости. Бизнесмен, строитель, мечтатель… а сейчас просто испуганный человек в центре кошмара.

Ко мне подошел все тот же капитан Семенов:

— Спасибо за помощь. Покажите паспорт, для протокола.

Я протянула документ. Он что-то записал, вернул паспорт.

— Не планируете покидать город в ближайшее время?

— Куда уж мне, — честно ответила я. — Дела ждут.

Он кивнул и отошел. Я осталась стоять в стороне, наблюдая, как механизм правосудия медленно, но верно перемалывает очередную трагедию. В голове уже складывалась своя, частная схема этого происшествия. И в ней было куда больше вопросов, чем в аккуратной схеме ДПС.

— Слушайте, — Внимательный смотрел на меня с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, пытающихся решить головоломку посложнее кубика Рубика. Он даже пощелкивал ручкой, будто это могло ускорить мыслительный процесс. — Вы, типа, хотите сказать, что хозяин машины… — он многозначительно посмотрел в сторону Морозова, — все это время был с вами в кафе?

— С момента его прихода и до самого выхода, — кивнула я, чувствуя, как в углах губ начинает играть неподобающая улыбка. — Мы пили кофе и обсуждали бизнес. Он не отлучался ни на минуту. Артем, владелец заведения, может это подтвердить.

Он задумчиво покрутил ручкой, затем развел руками с таким драматизмом, будто объявлял о крахе всех законов физики.

— Тогда выходит, машина сама поехала? Сама завелась, выбрала жертву, совершила наезд и послушно остановилась? — В его голосе звучала неподдельная растерянность. Казалось, он вот-вот начнет искать в протоколе графу «Действия транспортного средства в состоянии аффекта».

Я с трудом сдержала смех. Этот парень был похож на персонажа из дешевого детективного сериала — тот самый незадачливый сотрудник, который вечно попадает в абсурдные ситуации.

— Видимо, у автомобиля Морозова пробудилось самосознание, — не удержалась я от легкой иронии. — Или, как более приземленный вариант, его все-таки угнали.

— Но никто не видел угонщика! — воскликнул он, снова листая блокнот и показывая мне страницу, испещренную пометками. — Все свидетели в один голос твердят одно и то же: после удара дверь распахнулась, но никто не выходил и не подбегал к машине. Словно призрак за рулем. Или… — он понизил голос, — словно машина и вправду сама совершила наезд, а потом замерла в ожидании справедливого наказания.

Я лишь кивнула, сохраняя максимально нейтральное выражение лица. Мои собственные мысли об «удобном» и «случайном» угоне я приберегла для себя. Эта версия была слишком гладкой, слишком стерильной, как тщательно отрепетированная пьеса. В жизни же всегда остаются заусенцы — случайный свидетель, неожиданная деталь, мелкая ошибка.

Когда все свидетели и случайные зеваки были опрошены, мы поехали в отдел. Машину Морозова, железную преступницу, на эвакуаторе отвезли на штрафстоянку для дальнейшего анализа.

В отделе, где пахло старым линолеумом и застаревшим табаком, мы провели не больше часа. Каждый из нас дал показания под диктовку в отдельных комнатах, и они сошлись идеально, как детали конструктора, собранного под надзором перфекциониста.

Все это время я думала о Кирьянове. Я не ожидала встретить его именно в этом отделении — его вотчина составляла другую, более респектабельную часть города, но я знала, что могу рассчитывать на него, если мне понадобятся записи с камер. Он был моим старинным другом, я всегда могла на него положиться.

Я уже почти полностью отбросила идею случайного угонщика — эта версия трещала по швам, как дешевый костюм на бодибилдере. Тот факт, что взволнованный Морозов заказал мои услуги частного сыщика за сорок минут до того, как его машина сама собой совершила наезд с летальным исходом, был громким звоночком. Слишком уж слаженно все сложилось, будто кто-то по нотам разыгрывал мрачную симфонию с одним несчастным слушателем.

Примерно в полночь нового мартовского дня я покинула отдел одна, Морозов еще оставался на допросе. У меня сохранились его контакты, я была уверена, что он в безопасности и что долго его не продержат, — наши показания были бетонными.

Я добралась до дома, и седьмой этаж встретил меня тем же безмолвием, что и всегда. Но на двери, словно настырный репейник, снова красовался тот самый сине-белый буклет «Факела». «Ну надо же, реинкарнация», — мелькнула мысль. Я с ироничным хмыканьем сорвала его и на этот раз забрала с собой.

Бросив куртку на стул, я с облегчением разулась, чувствуя, как усталость тяжелым грузом давит на плечи. Быстрым шагом дошла до кофемашины и нажала кнопку, прекрасно понимая, что это не самая лучшая идея — пить кофе так поздно, когда силы уже на исходе. Но привычка — дело непростое, да и мысли отказывались утихать.

С трудом опустившись на диван, я еще раз бросила затуманенный взгляд на буклет. Глянцевый логотип «Ф» поблескивал в приглушенном свете люстры, словно подмигивая мне. «Завтра первым делом спрошу у Морозова, где он раздобыл таких дотошных рекламщиков», — промелькнула последняя внятная мысль, пока я ощущала, как ноги и все тело благодарно ноют после этого бесконечно длинного дня. Кофемашина тем временем, убаюкивающе урча, продолжала трудиться над напитком. Но когда она наконец просигналила о готовности, я уже крепко спала, погрузившись в глубокий сон, где не было ни машин-призраков, ни мертвых женщин, ни сине-белых логотипов.