— Боря, надо действовать! И незамедлительно, я прямо сейчас звоню Реброву…

— Женя, что с тобой? Успокойся!

Они разговаривали в машине.

Встреча с Растворовым взволновала Женю.

— Послушай, мы с тобой вдвоем разговаривали с Растворовым и, получается, я ничего не понял, а ты будто бы теперь точно знаешь, что делать. Может, не стоит так спешить? Зачем тебе звонить Реброву?

— Борис, — Женя в нетерпении даже сжала кулаки, плечи ее поднялись, окаменев, она уже не владела собой. — Ты пойми, главное, что мы узнали, — это реакция Чумантьевой на появление того мужика в ресторане… Ты запомнил, что она сказала о нем Растворову?

— Конечно. Она сказала: «Скотина! Воскрес!» Я не дурак, Женечка, и понял, что она встретила человека, который считался мертвым. Но кто это? Откуда мы можем это знать?

— Может, ты и не знаешь, мы же раньше не так подробно говорили об этом деле… Но я тебе сейчас расскажу. По соседству от комнаты, где проживала Чумантьева, комнаты, которую она выкупила, когда ей еще не исполнилось и восемнадцати, проживала супружеская пара. Вспоминаешь? Думаю, что я тебе все же рассказывала… Это супруги Еремеевы. Сначала пропала жена, потом муж, короче, оказалось, что их убили. Труп жены нашли в лесу, а труп мужа — в подвале дачи неподалеку от того леса, где была убита жена…

— И что? С чего ты решила, что человек из ресторана и есть тот самый Еремеев? Ты думаешь, за всю жизнь у Чумантьевой была только одна подобная история? И что рядом с ней никто не умирал и никого не убивали?

— Но проверить-то нужно! И знаешь еще почему? Соседка ее рассказывала, что Оля долгое время спать не могла, что ее замучили призраки этих людей… Но если так, то какой напрашивается вывод?

— Ну впечатлительная она была, какой еще вывод?

— А я думаю иначе. Вполне возможно, что Чумантьева как-то замешана в этом убийстве.

— Женя!

— А что, если это она убила жену Еремеева? Может, помогла мужу избавиться от жены или убила случайно. Но они как-то точно связаны, я чувствую это! Они расстались с этим Еремеевым полюбовно, я хочу сказать, кто-то кому-то заплатил за молчание, и он должен был как бы умереть, исчезнуть. И вдруг появился, чем разозлил ее страшно! Воскрес, скотина! То есть она не обрадовалась его воскрешению, а наоборот. И потом еще одна встреча, когда она в том же ресторане, после разговора с ним бросила напоследок, мол, я не шучу… Видимо, она собиралась его отдать на съедение органам. Она могла знать, что он убийца, и шантажировать его, понимаешь?! Она угрожала ему там, в ресторане, где появилась вся такая неприбранная, растрепанная. И он, Еремеев, понял, что она не шутит, что она может рассказать в полиции о том, что это он убил свою жену. Да, это точно сделал он. И труп, который приняли за его труп, на самом деле принадлежал кому-то другому. Боря, мы должны уговорить Реброва узнать адрес того места, где нашли труп Еремеевой, а потом и труп ее мужа. Убийство произошло в 2007 году. Валера поможет, он все выяснит. Отправим туда Сергея, нашего садовника, с фотографией мужчины из ресторана, он справится. Я же не могу разорваться. А потом пусть он поедет в дом, где проживала Чумантьева в Тушино, я скажу ему, в какой квартире живет соседка, с которой я разговаривала и которая больше других знает об Ольге, пусть он и ей покажет фотографию. И я, Боря, больше чем уверена, что все эти люди, с кем Сергей будет разговаривать и показывать фотографию, узнают Еремеева. Вот точно это он! Соседка его сразу узнает, стопроцентно. Возможно, узнают и в дачном поселке, где он мог проживать, снимая дачу и наблюдая за лесом, где зарыл свою жену и где убил мужчину, вложив в его одежду свой паспорт… Мне лично эта история видится именно так.

— Ты все-таки допускаешь, что Чумантьева связана с этим убийством?

— Возможно, они оба убивали его жену. И хотя соседка говорит, что брать у супругов было нечего, они только переехали, даже вроде бы чемоданы не распаковали и пили, но жена-то пропала… А потом нашли два трупа…

— Ты так убедительно говоришь… — Борис задумался. — А что, если Чумантьева никакого отношения к убийству жены не имеет, а если и имеет, то косвенное…

— Не поняла.

— Раз они жили по соседству, то она, Чумантьева, могла оказаться свидетелем убийства. Она могла просто увидеть, как Еремеев убивает свою жену.

— Боря… — Женя закрыла глаза и глубоко вздохнула, как бы готовясь сказать что-то важное. — Боря, ну вспомни про маму! Ей по ошибке вручили кучу денег и перстень!

— Пока не понял…

— Боря, да напряги уже свои извилины! — разозлилась Женя, раздражаясь из-за того, что умный Борис никак не поймает ее мысль. — Вполне возможно, что Чумантьева ничего и не видела, понимаешь?! Она могла просто находиться, к примеру, где-то рядом, может, на балконе или еще где, и ничего не видела и не знает, но Еремеев, уверенный в том, что она — свидетельница, идет к ней и всучивает ей пакет с деньгами, таким образом покупая ее молчание. После этого исчезает и инсценирует свою смерть. А Чумантьева на эти деньги выкупает комнату. То есть она все же как-то причастна к этому убийству, она знает, что Еремеев убил свою жену. Вот почему к ней являются призраки… И вот почему она, в конечном итоге, продает комнату и просто прогуливает эти деньги… К тому же вспомни, я рассказывала тебе про Лилю, женщину, которую подстрелили тогда на пустыре…

— А это-то при чем?

— Да при том, что Чумантьева, которая была ее подругой, можно так сказать, однажды рассказала ей, как с ней произошло настоящее чудо. Что, когда она снимала квартиру в Москве где-то в Тушино, однажды к ней пришел человек и молча всучил ей пакет с деньгами. Там было три миллиона рублей! Скорее всего, рассказывала она, ее с кем-то спутали. Но деньги она приняла. Только это было не в 2005 году, эта Лиля спутала, а позже…

— Хорошо, пусть так. Хотя не станем отметать вариант, что она на самом деле была реальной свидетельницей убийства. Теперь-то мы об этом никогда не узнаем, если только не поговорим с самим воскресшим Еремеевым.

— Ладно, твоя взяла. Звони Реброву, пусть пришлет адрес дачного поселка, и мы отправим туда Сергея. Удивляюсь себе, у меня полно своих дел, а я так увлекся этим расследованием!

— Но и это еще не все. Смотри: Еремеев признан погибшим, но квартира-то его отошла наследникам. Как ты думаешь, если он живет под чужим паспортом, скитается, он что, вот просто так позволит кому-то из своих родственников жить в его квартире?

— Думаешь, он договорился с наследниками?

— С наследником. Полагаю, что договориться можно только с одним наследником. Если их несколько, то это небезопасно.

— Значит, спроси Реброва, кто наследник, кто живет в его квартире. И тогда мы сами с тобой навестим этого человека.

— Боря, ты чудесный!

— Да это-то понятно… — Борис нежно клюнул жену в щеку. — Я такой, я хороший, Женя, но ты же уверена, что это он убил Чумантьеву. Считаешь все-таки, что он испугался, что она его сдаст, и поэтому убил? И если мы его найдем и он во всем признается, то мы, получается, раскроем это запутанное дело?

— Ну да! — горячо воскликнула Женя. — Конечно! У нас все получится!

— Ну тогда звони Валере, расскажи ему о своих планах. А мне пора в офис. Думаю, что сегодня вернусь домой поздно, мне нужно готовиться к процессу. А ты потом куда? По телефону будешь договариваться с Сергеем или поедешь домой?

— По телефону. Есть у меня еще одно дело…

— Секрет?

— Да нет. Хочу встретиться с Августом Дождевым, отцом Чумантьевой. Может, он что знает.

— Но как ты с ним встретишься?

— Знаю, что он живет в Апрелевке, поеду туда, поговорю с ним.

— Женя, что за детский сад? Во-первых, надо бы найти его номер телефона, созвониться с ним, а уж потом куда-то ехать…

— Но я не могу уже обращаться к Валере…

— Тогда обратись ко мне! Ты думаешь, я не в состоянии тебе помочь? Да у меня есть клиент, который раздобудет мне любые контакты знаменитостей. Слово какое ужасное — знаменитости! Как вроде и не люди, а какие-то картонные трафареты… Больше того, я сделаю так, что тебе организуют встречу с этим Дождевым.

— Да? Ну хорошо… Но как мне представиться?

— Вот с ним можешь ничего особо не придумывать и уж точно не представляйся помощником следователя, скажи, что подруга Ольги, что хочешь помочь следствию…

— Ну ладно…

Жене было непривычно, что Борис вдруг так увлекся расследованием. Верить ему или нет, она пока еще не решила. Возможно, таким образом он хочет продемонстрировать ей свою готовность помочь ей? Но почему тогда он не делал этого раньше? Лишь в редких случаях. Или на самом деле это дело показалось ему особенно интересным, а может, и не дело, а личность жертвы? Что, если он был с ней знаком? Такое может быть? Или он, все еще переживая по поводу Журавлева, его вовлеченности в расследования Жени, хочет его заменить? Ведь раньше он сам, как истинный мазохист, просил влюбленного в Женю Павла Журавлева, коллеги и друга Реброва, сопровождать Женю в ее поездках. И что теперь? Не хочет больше щекотать себе нервы или даже рисковать, оставляя их наедине? Или же искренне желает помочь жене?

В любом случае именно сейчас, когда перед Женей развернулась карта реальных действий и версий, когда надо было вплотную заняться поисками главного подозреваемого — Юрия Еремеева и замаячила возможность встретиться и поговорить с отцом Ольги Чумантьевой, жертвы, поддержка Бориса оказалась очень даже кстати, что бы им ни двигало.

После нескольких звонков и сорока минут ожидания (в течение которых Женя основательно поговорила с Ребровым) была достигнута договоренность о встрече.

Женя не верила своей удаче. Неужели она прямо сейчас отправится в Апрелевку, где Август Дождев сам назначил ей встречу?

Борис вызвал ей такси:

— Держи меня в курсе, хорошо? И не нервничай ты так. Он такой же человек, как и мы, только музыку пишет.

Подъехало такси, Борис поцеловал жену, посадил в машину, а сам поехал по своим делам.

Конечно, Женя уже успела собрать некоторую информацию про композитора Августа Дождева. Да, если судить по фотографиям Чумантьевой, они были родственниками. Очень интересная внешность, благородные черты, шапка светлых, с проседью, волос, выразительные глаза. Судя по многочисленным фотографиям в Сети, Дождев не любил фотографироваться с кем-то из своих женщин, которых у него наверняка было с избытком. Он не был женат, много работал, путешествовал, в Нью-Йорке у него был дом, студия, по сути, он жил на две страны. И как при таких обстоятельствах не предположить, что, живя время от времени в Америке, он все же встречался с матерью Ольги, Соломией Голанской. Другой вопрос, какие между ними были отношения.

Чем ближе подъезжали к Апрелевке, тем больше Женя нервничала. Она не знала, как начать разговор. То ли засыпать композитора вопросами, то ли подождать, что начнет рассказывать он сам. К тому же, может, он и не отец Ольги. И тогда ей и вовсе будет трудно.

К тому же она так и не поняла, как представили ему ее, Женю. Борис, разговаривая со своими людьми, не был в машине, и она не слышала разговор.

Охрана поселка была предупреждена, ее пропустили, и вот она стоит перед воротами его дома. Двухэтажный, серый, стильный, окруженный садом. Позвонила, и почти тотчас замок в калитке щелкнул, Женя толкнула ее, вошла и направилась по дорожке к широкому мраморному крыльцу. Дверь дома открылась, и она увидела Дождева. Джинсы, белый свитер. Приветливое лицо. Что она сейчас ему скажет? Или спросит? А знаете, вашу дочку убили…

— Вас ведь Женя зовут? — Дождев протянул ей руку, она тоже подала ему руку, совершенно смутившись. Он пожал ее, его рука была теплой. — Проходите, пожалуйста.

Женя едва вошла, как сразу же остановилась, почувствовав, что ноги ее не идут: большое зеркало в холле было задернуто черной прозрачной тканью, а на противоположной от зеркала стене висел внушительного размера черно-белый фотопортрет Ольги Чумантьевой. Она была изображена сидящей на корточках на траве в прозрачном белом платье, веселая, счастливая, с белозубой улыбкой и развевающимися волосами, а на голове венок из ромашек. Девушка поистине редкой красоты.

Получается, Жене не придется сообщать ему о смерти дочери. И то, что она его дочь, теперь она тоже не сомневалась.

— Проходите сюда, Женечка, — по-свойски пригласил ее Дождев в гостиную. Женщина в голубых брюках и белой блузке, вероятно, помощница по хозяйству, тотчас внесла на подносе фарфоровый чайничек с чашками. — Меня предупредили, что вы — супруга Бориса Бронникова, адвоката, и что, проникнувшись нашей трагичной историей, помогаете следователю в его делах. Я так понимаю, вы были знакомы с моей дочерью.

Вот теперь Жене стало и вовсе нехорошо. Лгать сейчас и здесь, где воздух пропитан печалью и непролившимися слезами, она не могла.

— Господин Дождев… — начала она и вдруг поняла, что и сама плачет. Что ей невыразимо жаль такую молодую и красивую девушку. И что только теперь она максимально приблизилась к человеку, который имеет к Ольге, Индигерде и Бэлле самое непосредственное отношение. Любовники — это одно, но родной отец — это совсем другое. — Господин Дождев, я никогда не была знакома с вашей дочерью. И то, что у нее есть отец, тоже не знала. Просто Ребров, Валера Ребров, мой близкий друг, и иногда я просто помогаю ему в его делах. У следователей не так много времени, чтобы встречаться с многочисленными свидетелями, понимаете?

— Я счастлив, что над этим делом вообще работают, что процесс запущен, и очень надеюсь, что убийцу моей дочери найдут.

Женя хотела воскликнуть: да я уже почти вычислила его! Она была на сто процентов уверена, что Ольгу убил Юрий Еремеев. И едва сдержалась. Понимала, что, пока его не найдут и пока он не сознается в убийстве, она должна молчать.

Не понимала она и того, почему, когда обозначился отец жертвы, никто из представителей правоохранительных органов еще не навестил его, не допросил. Может, никакой он и не отец?

— Ваш друг Валерий Николаевич Ребров как раз вызвал меня к себе, — словно услышав ее мысли, сказал Дождев, — поговорить, как он сказал, мы договорились на завтра, в девять. Но это будет официальная беседа, под протокол, что называется. Вы же приехали ко мне, чтобы поговорить по душам, так сказать, по-человечески, и понять, кто и за что мог убить мою ласточку. Я правильно понимаю истинную причину вашего участия в расследовании?

Женя молчала. Она совсем уже стушевалась. Он издевается над ней или действительно настроен на искренний разговор? С незнакомыми людьми всегда нужно быть начеку.

— Господин Дождев…

— Зовите меня Августом.

— Хорошо. Скажите, пожалуйста, когда вы последний раз видели вашу дочь?

— За две недели до убийства, — четко ответил он. — Она пропала, и я сразу же начал нервничать…

— Где она проживала последнее время, я имею в виду до того, как пропала?

— Как это где? Здесь, у меня, конечно же!

Он был, казалось, удивлен. Но не меньше была удивлена и Женя. Вся нарисованная ею картина последних месяцев Ольги Чумантьевой потекла, как акварель под дождем… Так значит, она не то что не голодала, она жила, что называется, как у Христа за пазухой! Жила у отца в прекрасном доме с прислугой, была сыта, согрета, тогда зачем же прилепилась к этому Маковскому? Зачем он ей вообще был нужен, если она и в деньгах точно не нуждалась?! Зачем пыталась шантажировать Маковского и его друзей, напомнив им историю двадцатилетней давности, причем выдавая себя за жертву, хотя на самом деле к этому делу и отношения-то не имела?! Какой во всем этом был смысл?

— Так значит, она долгое время жила с вами? — протянула она, не зная, о чем говорить с ним дальше, какие вопросы задавать, если он и понятия ни о чем не имеет. — Знаете что, я все-таки расскажу вам про Маковского…

И Женя, уже не в состоянии сдерживать себя, подготавливая почву для дальнейших важных вопросов, начала рассказывать Дождеву о последних днях жизни его дочери, начиная с того момента, как она пришла в ателье Валентина, как поселилась у него, как начала шантажировать ребят…

Дождев слушал молча и даже не пошевелился. Он ничего этого не знал, как не был знаком и со «стрелками».

— Скажите, на что ей могли понадобиться три миллиона? Она что-нибудь говорила вам об этом? Быть может, просила у вас денег?

— Женечка, — наконец со вздохом проговорил Дождев, — мне трудно и тяжело об этом говорить, но моя дочь была не совсем здорова… Думаю, те люди, которые были вовлечены в круг ее общения, ее возлюбленные, друзья, им и в голову не приходило, что она порой бывает не в себе. Я нашел ее не так давно, примерно полтора года назад. Случайно встретился с ее матерью в Нью-Йорке, и она только сейчас, можно сказать, когда Оля уже стала совсем взрослой женщиной, рассказала мне о том, что я ее отец… Ксюша не знала ни номера телефона Оли, ни тем более ее адреса. Я уже по своим каналам узнавал, что Ксения вообще бросила дочь на произвол судьбы… Но я очень быстро нашел дочь. Не понимаю, как Ксения не могла ее найти, ведь Оля оставила свою фамилию, Чумантьева… Понятное дело, что она ее и не искала. Еще не зная, не предполагая, как Оля отреагирует на мое появление в ее жизни, я сам подстроил нашу с ней встречу. Человек, который занимался ее поисками здесь, в Москве, узнал, где она иногда бывает. И мы встретились. И когда я увидел ее, то просто поразился тому, как она вообще выглядит…

— В смысле?

— Она выглядела шикарно! И я подумал тогда, это какой же внутренней силой надо обладать, чтобы выжить здесь, в этом жестоком городе, не имея ни денег, ни жилья, ни матери… Ксения — она летящая, безбашенная и страшная эгоистка… Я вообще не понимаю, почему она скрыла от меня, что у меня есть дочь. Почему не пришла перед тем, как уехать, и не передала мне на руки дочку… Да я бы все для нее сделал!

— А это правда, что, когда вы с Олей встретились, она показала вам фотографию птиц на проводах?

— Вы даже это знаете? Что ж, вот теперь я понимаю, почему Ребров не против того, чтобы вы ему помогали… Вы правы, следователю далеко не все расскажешь… Но это правда! Она показывала мне этих птиц.

— Хорошо, вот вы с ней встретились, но почему же сразу не рассказали ей о том, кто вы, кем ей приходитесь?

— Я решил не торопиться. Она показалась мне такой самостоятельной, такой как бы неприступной… Я боялся, что она оттолкнет меня. Не знаю, как это объяснить… Мне хотелось, чтобы она в первую очередь увидела во мне человека, понимаете?

— Это ошибка, — вырвалось у Жени. — И знаете почему? Потому что, если бы у вас была возможность еще встретиться и вы бы заговорили с ней, то она точно восприняла бы вас как мужчину, и не факт, что захотела бы общаться.

— Да, я тоже думал об этом. Но я следил за ней, вернее не я, а нанятый мной человек…

— Но если он следил за ней, то как же получилось, что, когда она приехала к вам сюда с требованием гонорара за мелодию, охрана ее не пустила?

— Такого не было, что вы!

— А мелодия, та, которая была как бы сочинена птицами на проводах… Это правда, что вы на эту мелодию написали песню?

— Нет, конечно…

— Значит, это одна из ее историй?

— Вероятно.

— Когда же вы созрели для того, чтобы рассказать ей, что вы ее отец? Как встретились?

— В какой-то момент, когда я знал, что она совсем на мели, я просто снова приехал в тот ресторан, где она ужинала кофе с пирожком, и спокойно рассказал ей, кто я. Она не поверила, мы сделали тест… И когда я все же убедил ее в том, что она моя дочь и взял ее к себе, она проплакала несколько дней. Конечно, ей было тяжело. Очень. Примерно с год она привыкала к новой для себя жизни. Но психика ее была уже разрушена… Она хотела увидеть мать. Считала, что та в Америке голодает или вовсе умерла. Я рассказал ей, что ее мать играет в мюзик-холле, что живет с другом, что у нее все более-менее. Но травма, нанесенная ей в юности матерью, ее отъездом, сыграла с Олей злую шутку: не желая поверить в то, что мать бросила ее, она придумала себе настоящую драму или даже трагедию, которая произошла с ее матерью: либо та голодала в Америке, либо ее уже не было в живых. Оле так проще было принять тот факт, что мать вычеркнула ее из жизни. И чем больше проходило времени с тех пор, как мать покинула Россию, тем сильнее она ее любила и жалела. И в тот момент, когда закончились ее собственные скитания, когда исчезла необходимость зарабатывать себе на хлеб своими сказками…

— Вам и об этом известно? — не смогла сдержаться Женя. Уж очень захотелось узнать, что думает по этому поводу ее отец.

— Поскольку мать не дала своей дочери образования, не помогла с выбором профессии, лишила жилья и не оставила денег, Оле пришлось зарабатывать тем, чем наградила ее природа: превосходной внешностью, богатым воображением и обаянием. В свои тридцать с небольшим она выглядела на двадцать, не больше. И все это благодаря отменному здоровью и природным особенностям организма. Что же касается ее сказок-легенд, которые она сочиняла на ходу и которые скармливала своим знакомым, то я и сам был готов поверить в них… Я тоже попал под ее влияние и каждое утро, за завтраком, разглядывал ее, боясь увидеть на ее нежной коже волчью шерсть, например. Иногда я просыпался ночью, и мне казалось, что входная дверь открыта, а по дому гуляет холодный ветер, я выскакивал из постели, бежал вниз, к двери, оказывалось, что она на самом деле распахнута, и стоя на крыльце, в пижаме или халате, вглядывался в темноту сада, боясь увидеть там волчицу…

— Вы показывали ее врачам?

— Безусловно. Оля принимала таблетки, и ей, как мне казалось, становилось лучше, она успокаивалась и просто радовалась жизни. Мы с ней проводили много времени вместе. Я брал ее с собой и в студию, где записывал свою музыку, и на концерты. Когда она показывалась рядом со мной, в вечернем платье, все мужчины буквально не сводили с нее глаз, настолько она была хороша…

Август Дождев плакал.

— Я просматривала ваши фотографии в Сети, но ни разу не видела вас вместе с Ольгой.

— Да, у меня есть один человек, который уничтожал эти фото. Понимаете, у Оли было много знакомых мужчин, и я боялся, как бы они не возникли вновь в ее жизни, узнав, из какой она семьи и кто ее отец. Я хотел ее оградить от ее прошлого. Но журналисты, они, сами знаете, не спрашивают, когда щелкают своими фотоаппаратами… И я понимаю их — повторяю, Оля была необычайно красива.

— Мы отвлеклись… Три миллиона… На что ей могли понадобиться эти деньги? Может, она хотела кому-то помочь? — напомнила Женя ускользнувшую тему разговора. — Она просила у вас эти деньги или нет?

— Да, просила. На эти деньги она собиралась в Америку, хотела отправиться на поиски матери.

— То есть она не поверила вам, что мать жива и здорова и даже работает в Нью-Йорке?

— Да, точно.

— Но вы сами могли бы поехать туда вместе с ней, чтобы повидаться с матерью.

— Я предложил ей это. Но с ней было трудно. Иногда у нее появлялись всплески, когда ей хотелось быть самостоятельной, хотелось сорваться с цепи, это ее выражение, и умчаться в лес… Но мы-то с доктором понимали, что таким образом дает о себе знать ее болезнь.

— Но она же была здесь свободна, я извиняюсь… Вы же не запирали ее?

— Боже упаси, запирать! Она была свободна, но в ее распоряжении была машина с водителем… Не думаю, что это можно было бы назвать несвободой.

— Она отлучалась сама, на такси, к примеру?

— Да, и такое бывало. Уедет в Москву, но вечером вернется, или же я посылал за ней шофера. Нет-нет, вы не подумайте, мы жили с ней дружно. И оба были счастливы. Она в какой-то момент окончательно согрелась возле меня, и мы долгие зимние вечера проводили, сидя на диване обнявшись… Постепенно она перестала плакать. И вот вдруг эта ее странная мечта отправиться в Америку навестить мать…

— Когда она исчезла и ее не было долгое время, вы пытались ее найти?

— Разумеется! Но не нашли…

И не нашли бы, подумала Женя, кому бы пришло в голову искать ее у бабника Маковского? Откуда Дождеву было знать историю Лили? Вряд ли даже во время душевных бесед она рассказала бы отцу о Лиле и ее шраме, преподнеся это как одну из потенциальных мошеннических схем на черный день. Поэтому сомнительно, что она рассказала ему о Маковском.

Лиля! Настоящая жертва стрелков! Она же сама рассказывала, когда Женя с Кларой навещали ее в Раменском, что Ольга не раз твердила, что должна «разыскать этих мальчишек и раскрутить их на деньги. Что они уже взрослые мужики, что наверняка испугаются…».

И это Лиля рассказала ей, что запомнила только одну фамилию, Маковский, и что ей назвал ее двоюродный брат (и одновременно любовник) Володя. Точно! Нет-нет, Дождев не знает эту историю.

— Оля не рассказывала вам о своей подружке Лиле, которую однажды подстрелили на пустыре? — спросила она на всякий случай.

— Да я сейчас так и не вспомню… Она так много мне всего рассказывала, к тому же мне приходилось каждый раз как бы просеивать ее истории… Понимаете? А что там с этой Лилей?

Женя вкратце рассказала.

— Теперь понятно, почему мы ее не нашли. Она проживала у этого Маковского… Господи, ну зачем она это сделала? Весь ее шантаж был шит белыми нитками! Неужели она на что-то надеялась? Взрослые мужики, да чтобы повелись на это? К тому же, как я понял, той женщине, Лиле, уже много лет…

— Но мужчины заволновались, между прочим… У всех, ну, может, кроме Маковского, семьи, своя жизнь…

— Так может, кто-то из них испугался настолько, что и… Да сам Маковский?!

— Ее шантаж не удался, — сорвалось с языка Жени. — И поэтому она случайно, причем не так давно, встретив одного человека из своего прошлого, который ей однажды, быть может, уже заплатил за шантаж, но другого рода… Уф… Короче, я предполагаю, что она снова прибегла к шантажу, фамилия человека Еремеев, и он, судя по всему, убил свою жену, а Оля оказалась свидетельницей (или же он так решил), а потому этот Еремеев, испытывая смертельный страх, дал ей кучу денег, на которые она и купила комнату…

И тут Женя, понимая, что она не должна этого делать, но уже не в силах остановиться, как потерявший управление поезд, принялась с жаром рассказывать Дождеву о «воскресшем» Еремееве все, что только знала, и даже то, что отправила «своего помощника» с фотографией «убийцы» и в дачный поселок, и в Тушино.

— Женя, вы меня просто потрясли! Получается, что это вы вычислили его, этого гада! Теперь, если подтвердится, что это он проживал в том поселке и его там опознают, и если подтвердится, что он был хозяином квартиры в Тушино, его останется только найти, поймать… Надо бы еще дождаться результатов разговора Реброва с наследниками, которые сейчас там проживают, и, если они узнают, что их погибший, хотя на самом деле живой и здоровый, родственник — убийца, они точно расскажут, где он прячется… Хотя нельзя исключать, что такой человек, как Еремеев, наверняка предварительно договорился с наследниками о деньгах, может, предложил им продать его квартиру на правах наследников и поделить с ним деньги или же просто чтобы, вселившись туда, они заплатили ему какую-то часть за молчание. Ну не просто же так он, будучи живым, отдал им свою квартиру.

Женя, выдав всю информацию Дождеву и почувствовав себя опустошенной, ощутила, как по щекам ее катятся слезы. Эмоции зашкаливали. Она презирала себя за несдержанность. Похвалилась своими успехами, Женечка? И что дальше? Когда еще поймают этого Еремеева, а она выдала ему такой крупный аванс…

— Август, послушайте, пока еще рано что-то утверждать, и мне не надо было вам все это рассказывать. Но что случилось, то случилось. Я же обыкновенная женщина, нарисовала себе схему преступления, но я же могла и ошибиться!

— Я понимаю вас. Не переживайте. Подождем, что скажет Ребров. И успокойтесь уже.

— Но однажды уже я ошиблась, посчитав, что последнее время Оля голодала, была без средств, хотя на самом деле она жила у вас и ни в чем не нуждалась. Может, я и на этот раз тоже ошибаюсь.

— Как бы то ни было, я благодарен вам за ваше участие в расследовании. Что же касается поведения Оли, я уже сказал вам, что она была нездорова и что сбежала, по сути, из дома, чтобы снова пуститься в свободное плаванье и раскрутить кого-то на деньги для поездки в Америку. Знаете, когда человек нездоров, очень трудно понять мотивы его поступков.

— Это вы забрали тело? — спросила наконец Женя.

— Да.

— Вы же не будете против, если на похороны приедут ее друзья?

— Нет, конечно.

— Музыка… — Женя не знала, как так сформулировать вопрос, чтобы он понял, что она беспокоится о его вдохновении.

— Я вас понял. Пока что я словно и сам умер, — признался он ей. — Я и в студии-то давно не был. Не могу пока.

Женя тепло попрощалась с Дождевым. Он предоставил ей машину с шофером, чтобы отвезти ее домой.

Во время поездки Женя окончательно раскисла, плакала, глядя в окно, и скучный осенний пейзаж, подернутый легким туманом, лишь усугублял ее состояние. Она жалела уже не только погибшую Олю Чумантьеву, судьба которой была настолько тяжелой, что не позавидуешь, но и самого Дождева. Что стоят теперь, когда он сначала обрел, а потом так быстро потерял единственную дочь, все его удачи, известность и богатство? Он, талантливый музыкант, человек ранимый, с тонкой душевной организацией, какую он будет теперь писать музыку, способен ли будет восстановиться, вернется ли к нему вдохновение?