[14]

«Возвращайся» – прочитал Дмитрий Михайлович СМС от жены. Он уже ехал в такси по направлению к железнодорожному вокзалу и воспринял тон полученного сообщения неверно. Он прочитал его как приказ, хотя это была просьба или даже мольба. Дмитрий Михайлович криво ухмыльнулся и убрал телефон в карман. Будет еще мной командовать! Хватит! Накомандовалась, старая сука. Теперь он, и только он, ответственен за свою жизнь, теперь он наконец-то единолично принимает решения.

До Москвы Дмитрий Михайлович ехал поездом, в СВ и не скупился на развлечения: заказывал еду прямо из вагона-ресторана и пил только самый дорогой коньяк. Разошелся до такой степени, что проводница приняла его за крупного чиновника, возвращающегося в столицу из командировки, и шепотом делилась своими умозаключениями с официантками и барменом:

– Какая-то шишка, видать. Денег куры не клюют.

– Да разве это его деньги, – фыркнула официантка, – небось, командировочные мотает. Кстати, передай ему, что «Хеннесси» закончился. Остался армянский. Будет?

И Дмитрий Михайлович, кривя губы, пил армянский. «Как с цепи сорвался», – охарактеризовала бы его Ирина Васильевна, если бы видела в то время. А он и чувствовал это – старая цепь проржавела и порвалась, и пес, всю жизнь просидевший в будке, наконец гуляет на воле.

Столица встретила нелюбезно: февральским ветром отхлестала по щекам, но это было даже к лучшему, Дмитрий Михайлович смог хоть как-то прийти в себя после купейного пьянства и обжорства. Взял на вокзале такси у зазывал до Шереметьева, знал, что обманули, уроды, содрали три шкуры, но что делать – приложениями он пользоваться не умел. А когда чего-то не умеешь, приходится платить.

Водитель-узбек (или кыргыз?) вез до аэропорта в тишине, но именно в этой мрачной тишине к Дмитрию Михайловичу начали приходить в голову тревожные мысли. Уже тут, в столице, он стал чувствовать себя неуютно, хотя вроде бы все и говорили на его родном языке, и было все относительно ясно, но все равно он ощущал себя чужаком, не свой он тут, и люди вокруг чужие. А что же будет дальше, когда он вылетит за пределы страны? «Soy Дмитрий, soy de Rusia»[15], – повторял Дмитрий Михайлович вызубренное. Как-то справится, успокаивал он себя сам. В любом случае поворачивать было поздно. Если поворачивать и возвращаться, то жена его съест – это он хорошо понимал. Будет потом всю оставшуюся жизнь над ним потешаться и всем рассказывать, как он купил билеты в Эквадор, а в последнюю минуту струсил и вернулся домой. Ну уж нет, такой радости он ей не доставит. Хотя, по правде говоря, смелым он и не был. Да что там – трусил он порядочно. Дмитрий Михайлович то и дело бросал нервный взгляд на навигатор таксиста и чувствовал внутри себя дрожь. Вот уже показалось здание аэропорта, а там куда – поймет ли? У кого спросить? К кому обратиться? Но летают же как-то люди, система отработана, значит, и он сдюжит. Водитель остановил машину напротив входа в международный терминал:

– Приехали.

Дмитрий Михайлович неловко протянул ему зеленые тысячные бумажки, одна из них выскользнула из пальцев и, мягко планируя, упала под сиденье автомобиля. Руки его заметно дрожали. Узбек (или кыргыз?) с удивлением посмотрел на пассажира: вроде не пьяный, а ведет себя странно. Но махнул рукой: иди, иди, я сам отыщу. Дмитрий Михайлович подхватил сумку с заднего сиденья и выскочил вон.

Здание аэропорта, чистое и все такое блестящее, холеное, уже напомнило ему нечто-то иностранное, будто и не Россия вовсе. Всюду сновали люди: с сумками, с чемоданами, с детьми и даже с собаками. И вид у всех был деловой и такой уверенный, будто каждый день приезжают сюда и точно знают, что им надо и куда. Дмитрий Михайлович подошел к большому табло и не мог отыскать свой рейс до Гаваны. В глазах все двоилось, строчки скакали и никак не хотели угомониться. Он прилично разозлился, а выпустить пар не на кого. Была бы жена рядом – вот ей бы тут же досталось. А так оставалось только молча стиснуть зубы. А, ну вот же, Гавана, вот и стойки уже открыты. Ладно, надо идти. Сперва пошел направо, понял, что ошибся, едва слышно выругался, развернулся и пошел в другую сторону. «Ну, ничего, вот долечу, вот встречусь с ней и за все свои мучения оторвусь», – думал Дмитрий Михайлович. Приструнит ее! Покажет ей! А пока надо потерпеть, ну потерпит-потерпит.

На стойке, отстояв свое в очереди, подошел к молоденькой сотруднице, протянул загранпаспорт.

– Багаж? – без тени улыбки и какой-либо любезности, не отрывая глаз от экрана, спросила она.

Дмитрий Михайлович же, наоборот, весь так и расплылся в подобии подобострастной улыбки, поднял свою сумку и демонстративно потряс ею:

– Вот и весь мой багаж.

Сотрудница мельком взглянула на сумку и выдала ему посадочный талон. Дмитрий Михайлович взял его в руки и внимательно осмотрел, конечным пунктом там значилась Гавана, и там он действительно собирался пробыть три дня – прийти в себя, перестроиться на новый часовой пояс, погулять по легендарной кубинской столице, а уже потом лететь дальше.

– А до Эквадора там дадут посадочный? – решил уточнить он.

– Мужчина, задерживаете, – раздраженно ответила сотрудница, – получите остальные посадочные в Гаване.

– Спасибо! Большое спасибо, – почти что раскланялся Дмитрий Михайлович, хотя благодарить ее было особо не за что.

Он отошел немного в сторону и зло прошептал: «Вот сука». Стало чуть легче. На досмотре он забыл выложить телефон из кармана, и когда рамка запищала, Дмитрию Михайловичу показалось, что все и всё в аэропорту словно замерло – смотрели только на него, хотя рамка пищала и до и после – люди постоянно забывали снять с себя что-то металлическое: то часы, то ремни. На паспортном контроле (он считал отчего-то, что это самая сложная часть всего пути от двери дома до прибытия в Кито) строгий офицер спросил, куда Дмитрий Михайлович летит и какова цель его пути.

– Так-то до Эквадора, но я выйду в Гаване, буду там три дня, а потом уже до Кито, правда, с пересадкой в Боготе, – сбивчиво объяснял Дмитрий Михайлович, не забывая странно кланяться и не менее странно улыбаться. Офицер еще строже посмотрел на пожилого мужчину:

– Конечный пункт ваш какой?

– Москва, – радостно ответил Дмитрий Михайлович.

– Как Москва? – удивился офицер. – Вы же из Москвы сейчас вылетаете.

– Да, из нее, родимой, но я же сюда и вернусь. Москва – начало и конец. У меня вот обратные билеты есть, – Дмитрий Михайлович полез в карман пиджака, чтобы подтвердить свои слова документально.

– Это понятно. А сейчас-то конечный пункт до возвращения какой? Кито, Эквадор?

– Кито, Эквадор, – закивал Дмитрий Михайлович.

– Цель? Туризм?

– Ну, туризм, да, – как-то замялся Дмитрий Михайлович, он и сам для себя не смог бы сформулировать точную цель своего визита в Эквадор, но офицеру уже хотелось поскорее пропустить странного дедка – опасности он явно не представлял, имел обратные билеты, и все путешествие его было ясным и прозрачным. Офицер проставил штамп и вернул Дмитрию Михайловичу паспорт, ничего не пожелав и не сказав никакого напутствия.

Оказавшись в дьюти-фри, Дмитрий Михайлович первым делом побежал покупать себе бутылку виски – полет предстоял долгий, трансатлантический. Выпивать начал еще до посадки, чтобы немного успокоиться и заглушить нарастающий стресс. После первых ста граммов вдруг забеспокоился, что пропустил открытие выхода на посадку, что все уже погрузились и самолет улетел без него. Поэтому нашел нужный и устроился напротив него – там, на надежном месте, уговорил следующие двести граммов. В голове приятно зашумело. Дмитрий Михайлович усмехался сам себе и думал: «Вот я устроил! Вот это я учудил». Он достал телефон и нажал кнопку вызова контакта жены. Та ответила незамедлительно:

– Ты где? Ты в Москве? Может, еще передумаешь?

Дмитрию Михайловичу был приятен ее визгливый нервный тон. Волнуется, сука! И правильно делает. Случись что с ним, она без него – никто!

– А где ж мне быть еще? – осипшим от виски голосом ответил он. – Сижу вот в Шереметьево, жду посадку на рейс до Кубы.

– Как на Кубу? Ты полетел на Кубу? – удивилась Ирина Васильевна, и Дмитрия Михайловича моментально разозлила ее непроходимая тупость.

– Пересадка у меня на Кубе, але! Чего тупая такая, ничего не соображаешь! Или, по-твоему, есть прямые рейсы из Москвы в Эквадор? Может, думаешь, что поезда туда ходят?

– А мне почем знать! – огрызнулась в ответ жена. – Ты пьяный там, что ли? – наконец догадалась она.

– Ну, немного выпил, – признался Дмитрий Михайлович, – мне лететь почти четырнадцать часов, между прочим. Сейчас сяду в самолет и засну.

Ирина Васильевна помолчала какое-то время, не зная, как отреагировать: накричать по поводу выпитого или проигнорировать. Решила все-таки выбрать второй вариант: что толку кричать на него, если он далеко и делает то, что хочет.

– Я написала ей, что ты прилетаешь, – после паузы почему-то почти шепотом сказала она.

Дмитрий Михайлович представил, как, должно быть, испугалась дочь, как вытянулось ее лицо, как затряслись руки, как она едва удержала телефон, возможно, села от неожиданности на край стула, как дрожащими пальцами стала набирать ответное сообщение. Эта картина, нарисованная его воображением, доставила ему невероятное удовольствие. То-то же! А то, понимаешь, расслабилась совсем, забыла, кто она есть и кто он! Но скоро-то все встанет на свои места.

– Ну, хорошо, – ответил Дмитрий Михайлович, – пусть ждет.

– А что ты ей собираешься сказать? – поинтересовалась Ирина Васильевна.

На этот вопрос у него самого еще не было четкого ответа, но он был уверен: слова сами придут, когда он увидит дочь. Что-то сложится, буквы – в слоги. Слоги – в слова. В его фантазиях дочь так и осталась той пятилетней заплаканной девочкой, над которой было так приятно совершенно безнаказанно измываться. В прямом смысле слова он ловил от этих издевательств своеобразный кайф. Кайф держать жертву в постоянном напряжении, говорить ей, что придет в голову, видеть ее слезы, слышать рыдания – ах, как хорошо ему было в те моменты. А сколько их было за годы! И ему было все равно, что дочь давно уже выросла, что вроде даже вышла замуж. Во-первых, он был твердо убежден в своей безграничной власти над ней. Она его боится, это точно. Будет трястись перед ним, плакать, просить прощения – заранее он смаковал эту сцену. Во-вторых, в ее замужество Дмитрий Михайлович до конца так и не мог поверить. А фото ВКонтакте – фотошоп, не иначе. Ну, кто ее, ущербную, мог взять в жены? А если даже кто-то и взял, то такой же малахольный. И с ним Дмитрий Михайлович мог легко разделаться – пара метких слов, да и все, тоже будет стоять и плакать. Его почти что трясло от возбуждения, когда он представлял мгновение встречи с дочерью: вот он скажет ей пару заученных на испанском фраз и тут же, в ту же секунду, докажет, что ничего она не знает, и двух слов связать не сможет, он в этом не сомневался. Тогда он снова победит, сокрушит ее, докажет, что только он имеет ум, интеллект и способности. А она – так, пшик, ничтожество. Ради такого удовольствия стоило перелететь через полпланеты.

– Там видно будет, – ответил он на вопрос жены. – Ладно, напишу, когда приземлюсь.

Дмитрий Михайлович нажал кнопку отбоя и налил в пластиковый стаканчик еще примерно грамм пятьдесят.

Перелет дался ему невероятно трудно. Да, еще до взлета удалось заснуть тяжелым пьяным сном, невзирая на недовольство соседа по ряду, тот весь извертелся, истолкался, исцокался языком. Но Дмитрию Михайловичу было на него наплевать, он прислонил лицо к шершавой стенке самолета и моментально погрузился в черный густой сон. Однако через часа два очнулся – как вышел из комы, и уже никак не мог поймать сон обратно. Ни книги, ни ноутбука у него с собой не было. Оставалось только надеть наушники и тыкать в экран системы развлечения на борту. Выбор, увы, был не так чтобы велик. Сериалы, российские и иностранные – одинаково, Дмитрий Михайлович презирал, считая их тупым развлечением для тупых домохозяек, недаром его жена была готова просиживать целыми днями перед телевизором за их просмотром. Фильмы уважал больше, но только исторические или документальные, вроде расследования убийства Кеннеди. Спустя полчаса раздражающего поиска его внимание привлек американский фильм «Стеклянный замок». Дмитрию Михайловичу нравился актер Вуди Харрельсон, он даже считал себя в чем-то похожим на него – тонкие губы (признак злого и жестокого человека), высокий лоб (несомненный признак интеллектуальный личности), редеющие волосы (признак старости, но ничего, все там будут). Наконец, выбрав себе развлечение на ближайшие два часа, он успокоился и нажал кнопку «плей».

Ох, лучше бы он его не смотрел, а ведь хотел бросить (раза три точно рука тянулась выключить эту муру), но что-то держало, может быть, талант Вуди, а может, до последнего он верил, что все закончится как-то по-другому. Но нет: мерзкий старик умер, а его дочь осталась при своем. И зачем только снимают такую чушь! От злобы Дмитрий Михайлович так сильно впился в подлокотники кресел, что побелели костяшки пальцев. В конце концов, это только кино, фантазии режиссера. «В жизни-то все по-иному: кто сильнее, тот и прав», – успокоил он себя. Зато еще два часа пути промелькнули. Осталось почти десять, но больше фильмами он себя развлекать не собирался. Вместо этого постарался уснуть – прикрыл глаза и думал о чем-то приятном. Вот прилетит в Гавану, купит себе сигар и рома, пойдет в бар, может, чем черт не шутит, даже в какой-нибудь бар с легкодоступными женщинами. И все будут крутиться вокруг него, потому что он белый турист с деньгами. Эти мысли были приятны, но неожиданно в них ворвалась другая (откуда только взялась) – и почему-то о смерти. «Вот помрешь, и что скажут на твоих похоронах? Кто будет на них о тебе плакать?» – неожиданное завелось-заворочалось в его голове. «Тьфу ты, – Дмитрий Михайлович распахнул глаза и окончательно потерял надежду на сон, – это все фильм этот дрянной». Хоть ему и было уже за семьдесят, он никогда не думал о собственной смерти. Думать об этом – как-то противоестественно, для Дмитрий Михайловича было само собой разумеющимся, что он будет жить вечно. Всегда. Как в советской детской песенке: всегда будет солнце, всегда будет небо и всегда будет Дмитрий Михайлович. А куда он денется-то? Был, есть и будет. А смерть пусть приходит к другим. Так же он думал и про жену, и про дочь – в его картине мира и они обладали бессмертием, потому что еще были ему нужны. Эта внезапная мысль о собственной смерти отчего-то так сильно поразила его, что он почувствовал сильный дискомфорт в области сердца. Захотелось что-нибудь сделать: то ли вызвать стюардессу и запросить у нее нитроглицерин, то ли еще выпить виски. Выпить виски было сподручнее. Дмитрий Михайлович осторожно достал бутылку, чтобы не привлекать внимание спящего соседа, и, отвернувшись к иллюминатору, прямо из горла хлебнул крепкого. Мысль о смерти и похоронах отступила. «То-то же, – удовлетворенно подумал Дмитрий Михайлович, – не дождетесь».

И хотя в области груди он еще ощущал какую-то непривычную тяжесть, виски сделал свое дело – притупил его чувства и не дал разрастись тревоге. Иногда Дмитрию Михайловичу удавалось отключиться на двадцать-тридцать минут, но потом он снова маялся ничегонеделанием, тщетно вглядывался в черноту за иллюминатором, переключал игры на экране, но ни на одной так и не остановился. Наконец в два часа ночи уже по местному, кубинскому времени в самолете зажегся верхний свет, и старшая стюардесса предупредила о скорой раздаче еды и напитков.

В Гавану прилетели без задержек, точно по расписанию – без десяти пять утра. Дмитрий Михайлович без проблем прошел паспортный контроль, даже хотел чего-то сказать по-испански, но белозубый кубинец, завидев красную обложку паспорта, сам неожиданно перешел на русский.

– Турист?

– Турист, – подтвердил Дмитрий Михайлович.

– Добро пожаловать на Кубу, – сказал пограничник.

– Спасибо, – слабо улыбнулся в ответ Дмитрий Михайлович и только потом, отойдя от стеклянной кабины, укорил себя: а ведь мог сказать и «грасиас», ведь мог, но от усталости после перелета совершенно растерялся.

На выходе из зеленого коридора он увидел человека, держащего табличку со своей фамилией «Vorontsof» – почему-то с f на конце. «Как белогвардейский граф какой-то, блин», – самодовольно подумал Дмитрий Михайлович и даже не стал делать замечания. Встречающий его кубинец, высокий, сухопарый и без одного переднего зуба, тут же подхватил сумку и жестом пригласил его последовать за ним. Отель в Гаване и встреча в аэропорту – все было забронировано заранее, и Дмитрий Михайлович чувствовал себя как в кино, но не как в «Стеклянном замке», разумеется, упаси господь. Он чувствовал себя знаменитостью, важным человеком, все крутились вокруг него, и все шло именно так, как он себе представлял.

Встречающий подвел Дмитрия Михайловича к автомобилю, и тот впервые испытал разочарование. Почему-то ему казалось, что кубинец приедет за ним на чем-то вроде старого «Бьюика» или «Форда», коих полным-полно было на острове, но перед ним стояла «Тойота Королла», хотя и она тоже не отличалась новизной.

– Окей? – спросил водитель, когда пассажир уселся на заднее сиденье.

– Окей-окей, – повторил Дмитрий Михайлович, разговаривать совсем не хотелось.

– Русия? Москва? – энергично продолжал спрашивать кубинец.

– Россия, Москва, – поправил его Дмитрий Михайлович.

– А-ха-ха, – почему-то рассмеялся кубинец, – давай-давай, хорошо!

Дмитрий Михайлович предпочел промолчать, и разговор сам собой сошел на нет.

До отеля доехали довольно быстро, водитель помог донести сумку до регистрационной стойки, но не ушел тихонько, как того ожидал Дмитрий Михайлович, а неожиданно стал выклянчивать чаевые. Причем не доллар, а внаглую требовал как минимум десятку, чем разозлил и так уставшего с дороги пассажира. Дмитрий Михайлович замахал на водителя руками, будто отгонял надоедливого, но не опасного на вид уличного пса. С кубинца разом слетела вся улыбчивость, он что-то процедил сквозь зубы (вряд ли это был комплимент), зыркнул пару раз на регистраторшу в поисках сочувствия, мол, каков клиент, вот жадный урод, и покинул здание отеля, не добившись желаемых денег. На стойке регистрации Дмитрий Михайлович провел долгие полчаса: то зависал компьютер, то Луиса не могла найти его бронирование, то неверно записала его данные. Ей повезло, что Дмитрий Михайлович так устал после перелета и дороги, что у него уже не было сил ни злиться, ни скандалить. Наконец Луиса выдала ему карту-ключ, от сопровождения в номер Дмитрий Михайлович отказался, ему не терпелось поскорее раздеться и лечь спать.

На следующий день он проснулся ожидаемо поздно – в начале второго – и, к своему неудовольствию, понял, что проспал оплаченный завтрак. Пока принял душ, привел себя в порядок и оделся, прошел еще час. Он спустился в фойе отеля и нашел за стойкой уже другого менеджера – Рауля, тот подсказал ему на хорошем русском, что буквально в двух шагах вверх по улице есть отличное кафе, где можно и пообедать, и выпить.

Как только Дмитрий Михайлович ступил на мостовую Гаваны, с ним начали происходить поистине удивительные вещи – откуда-то появлялись всякие странные люди и пытались завести с ним разговор.

– Hello! Hi! America? New York? – кто-то бежал за ним.

Хотя он и не любил американцев, как, впрочем, и любые другие национальности, почти для каждой находя уничижительный эпитет («макаронники», «лягушатники», «пшеки» и далее до бесконечности), все-таки Дмитрию Михайловичу было приятно, что его принимают за кого-то еще, и не просто за кого-то, а за богатенького американца из самого Нью-Йорка. Все-таки хороший остров Куба, недаром в советское время так крепко дружили.

Однако обед в рекомендованном Раулем кафе разочаровал: курица оказалась пережаренной, рис – недоваренным и пересоленным. Из спиртного – лишь ром, да и то дурного качества. А счет вышел совсем не дурным – больше тридцати долларов. После такой неприятной трапезы желудок взбунтовался и устроил настоящую пляску. Дмитрий Михайлович планировал еще прогуляться по городу, но понял, что безопаснее для чистоты брюк и нижнего белья будет вернуться в номер.

Почти у входа в отель его неожиданно перехватил тощий и старый кубинец, безошибочно определивший страну происхождения Дмитрия Михайловича:

– Русский? Из Москвы, да? – услышал он русскую речь с легким акцентом.

Дмитрий Михайлович остановился:

– Да, из России.

– О, Россия! Великая страна, я там учился. Я очень благодарен России и всем русским, – затянул сладкую песню кубинец. – Как тебя зовут?

– Дмитрий, – ответил Дмитрий Михайлович, решив обойтись без отчества.

– Дмитрий Устинов! – внезапно выдал кубинец и осклабился, Дмитрий Михайлович заметил, что у того отсутствовали почти все верхние зубы и часть нижних, но это его, впрочем, не смутило. Важнее было то, что этот кубинец знал об Устинове, министре обороны СССР, откуда? Вот это да!

– Почти, – засмеялся он, – только я Воронцов.

Кубинец тут же протянул руку:

– Фелипе Суарес. Фелипе Суарес приветствует тебя, Дмитрий Воронцов, на своей прекрасной Кубе и приглашает тебя к себе в гости. Ты не можешь отказать Фелипе, для Фелипе это большая честь – принимать у себя гражданина великой России!

«Ну и плут», – дружелюбно подумал Дмитрий Михайлович. Он читал, что на Кубе местные всячески стараются разводить туристов на деньги, но подход Фелипе Суареса был ему лестен. Этот старый кубинец говорил в точности то, что хотел услышать Дмитрий Михайлович, он сумел разглядеть в нем его натуру и знал, чем взять неприступный бастион его кошелька. Впрочем, пока про доллары речи не шло, и Дмитрию Михайловичу стало интересно, куда заведет его это знакомство. Он пожал руку Фелипе и для приличия, как семнадцатилетняя девица, немного помялся:

– Я, вообще-то, шел в отель…

– Шел в отель, а пойдешь к Фелипе! Я покажу тебе, как живут настоящие кубинцы, как живет настоящая Куба, у меня на стене висит портрет Сталина и Че Гевары, мы выкурим по сигаре, выпьем рома и поговорим.

Сопротивляться дальше было бесполезно, тем более Дмитрий Михайлович и сам хотел узнать, как живут Куба и Фелипе Суарес, увидеть на стене портреты, выкурить по хорошей кубинской сигаре, и он пошел за Фелипе, как крыса – за своим крысоловом.

Довольно скоро улицы изменились: на разбитых тротуарах, вернее на том, что от них осталось, появилось больше мусора, на облупленных стенах – больше надписей, из открытых окон неслась незамысловатая, но веселая местная музыка – сальса. У дверей сидели люди разного возраста: от совсем малышей до стариков, и с любопытством смотрели на проходящего мимо Дмитрия Михайловича. Какой-то мальчишка выбежал из подъезда и что-то крикнул им вслед, но Фелипе резко обернулся и, не сбавляя хода, с улыбкой погрозил тому кулаком. Дмитрий Михайлович вдруг осознал, что отовсюду слышит отголоски испанского языка, но совершенно не понимает, что говорят кубинцы. Алехандра предупреждала его, что так будет – в каждой стране свой сленг, свои диалекты, и все равно он испытал разочарование – очередное!

Фелипе свернул в переулок и остановился около старинного особняка. Исторический дом жилым совсем не выглядел, выглядел он так, будто когда-то, лет сто назад, в него попала бомба, но по каким-то причинам люди решили не заниматься его реконструкцией. Фелипе толкнул прогнившую дверь, некогда окрашенную в неприятный грязно-желтый цвет, и гордо заявил:

– Вот тут живет Фелипе Суарес!

Жестом он пригласил дорогого гостя войти следом за ним, и Дмитрию Михайловичу ничего не оставалось, как повиноваться.

Они оказались внутри небольшого патио, где когда-то люди сидели на лавочках, принимали солнечные ванны и наслаждались журчанием фонтана. Теперь же ничего из этого не сохранилось – лишь груда мусора и призраки былого.

Фелипе завел гостя в другое помещение, и по наличию в углу раковины Дмитрий Михайлович понял, что это – кухня. Комната была выложена от пола до самого потолка серо-голубой плиткой и из-за этого напоминала то ли муниципальный бассейн, то ли городской морг. Однако на стене кухни действительно криво болтались два портрета, вырезанные из старых газет – Сталина и Че Гевары, на что Фелипе нарочно обратил внимание гостя. Потом он достал два стакана и бутылку с бледно-коричневой жидкостью:

– Лучший ром на всей Кубе!

Они чокнулись, сделали по глотку, и Дмитрий Михайлович подумал, что этот лучший ром по вкусу ничем не отличался от рома, поданного ему недавно в кафе – такая же редкостная сивуха. Сама обстановка кухни удручала: пустое грязноватое помещение. Около раковины Дмитрий Михайлович разглядел большого рыжего таракана и поморщился. Фелипе тоже его увидел, схватил с крючка замусоленную тряпку и принялся бить ею перепуганного таракана. Но тот оказался ловчее и шустро умыкнул в щель кухни. Почему-то эта сцена напомнила Дмитрию Михайловичу свое детство, проведенное в полусгнившем деревянном бараке.

Внезапно воспоминание, как казалось ему, надежно запертое в памяти, тщетно скрытое, чтобы никогда не появиться, легко и просто встало перед его глазами: барак на окраине города, где не было ни одной окрашенной и прямой стены, его мать, замученная бытом и тяжелым трудом, неулыбчивая женщина, в свои тридцать выглядевшая на пятьдесят. Длинный темный коридор без единой лампочки. А стоило вкрутить хоть одну, тут же сосед, алкоголик и бывший сиделец, выкручивал ее и бежал продавать у входа на продуктовый рынок. И тараканы. Боже, сколько там было тараканов! Иногда маленький Дима просыпался от шуршания их лап по стенам и полу, а иногда находил их у себя в кровати и страшно боялся, что ночью, пока он спит, тараканы залезут к нему в рот, уши или нос. А мать только и делала, что кричала на него, а порой и лупила тем же замусоленным кухонным полотенцем, словно он и есть – главный таракан в этом бараке.

Дмитрий Михайлович протер глаза пальцами и отогнал внезапно и так некстати пришедшее к нему из детства воспоминание. Что за наваждение? Почему именно тут, на Кубе? Что они в этот ром добавляют? Фелипе же тем временем завел длинный рассказ про тяжелую кубинскую жизнь, про абсолютное безденежье, про свою тяжелую судьбу отца-одиночки, жена, по его словам, умерла много лет назад.

– У меня четверо сыновей и три дочери, – сказал Фелипе, и Дмитрий Михайлович ему не поверил. Тогда Фелипе достал из одного ящика потрепанный фотоальбом и принялся показывать фото: – Вот моя жена, а вот дочь, а вот старший сын, а вот младший.

Дмитрий Михайлович бросил растерянный взгляд на снимки, и все бы ничего, но на фотографии, которую Фелипе выдавал за снимок своей умершей жены, он узнал актрису Софи Лорен в молодости и рассердился. Что он тут делает с этим странным кубинцем? Зачем пришел к нему в гости? Как будет выбираться из этих трущоб в свой отель, ведь он совершенно не запомнил дороги. А за окнами без стекол уже начинало темнеть. И никаких сигар, конечно же, у Фелипе отродясь не водилось. Внезапно дверь распахнулась, и на кухню пришел здоровенный молодой кубинец.

– Вот, это мой сын, Хуан! – радостно представил его Фелипе.

Хуан с интересом посмотрел на гостя и прошел в угол кухни, там встал, скрестив руки, и продолжил молча наблюдать за отцом и Дмитрием Михайловичем. Последнему стало не по себе.

– Я жил в Америке, – признался Фелипе, – потом вернулся на Кубу. Это все американцы виноваты, что Куба так плохо живет. А русские нам всегда помогали. Русские щедрые люди!

Догадка озарила Дмитрия Михайловича: сейчас с него будут требовать деньги. И точно.

– Дай пятьсот долларов бедному Фелипе, – выложил наконец все карты на стол хозяин.

Дмитрий Михайлович быстро взглянул на Хуана, тот все так же стоял, скрестив руки, но смотрел куда-то в пол.

– У меня нет столько, – сказал гость.

– А сколько есть?

Дмитрий Михайлович порадовался, что предусмотрительно оставил в сейфе отеля почти всю наличность. С собой у него в кармане лежали только пятьдесят долларов.

– Есть десятка, – попробовал он поторго– ваться.

Фелипе по-библейски воздел руки к желтому потолку и запричитал:

– Десять долларов! Ты, товарищ, сошел с ума! Фелипе принял тебя в своем доме, Фелипе налил тебе лучшего рома на всей Кубе, Фелипе рассказал тебе про свою тяжелую жизнь, Фелипе познакомил тебя со своим сыном, а ты говоришь, что у тебя есть только десять долларов! Ты не уважаешь старика Фелипе?

Он почти незаметно махнул головой сыну, и Хуан ловко, в два шага, оказался позади Дмитрия Михайловича. Тот не успел опомниться, а сынок кубинца уже крепкой хваткой завел его руки за спину. Гость попытался вырваться, но Фелипе сказал:

– Стой смирно, хуже будет, – и принялся быстро обыскивать его карманы, нашел бумажку в пятьдесят долларов и разочарованно покачал головой: – Дмитрий, ты меня обманул. Фелипе очень грустно. Так не поступают настоящие друзья, а русские друзья для кубинцев, правда же? Русские богатые, а у тебя всего пятьдесят долларов. Фелипе грустно вдвойне. Что же нам делать?

Дмитрий Михайлович ничего не ответил, Фелипе спрятал деньги к себе в карман, сделал вид, будто раздумывает над решением трудной дилеммы, а потом, радостно улыбнувшись, продолжил:

– Вот как мы поступим. Встретимся завтра, и ты отдашь мне свой долг – пятьсот долларов! Хорошо?

Дмитрий Михайлович не верил, что все это происходит на самом деле, что все это происходит с ним. Но Фелипе требовал ответа, и он нашел в себе силы кивнуть. Хозяин явно обрадовался:

– Отлично! Хуан проводит тебя до отеля, опасно сейчас ходить одному русскому по улицам, мало ли что может случиться. Люди у нас тут хорошие, но всякое бывает.

Он налил еще рома по стаканам и предложил Дмитрию Михайловичу выпить на дорожку. Тот сперва отказался, но потом под холодным взглядом черных глаз Фелипе все-таки согласился. Хуан отпустил его, Дмитрий Михайлович взял из рук Фелипе стакан и залпом выпил предложенный ему дешевый ром. Фелипе одобрительно засмеялся:

– Русские хорошо пьют! Почти как кубинцы. Дружба! Дружба! Русский кубинцу самый лучший друг!

В других обстоятельствах Дмитрий Михайлович с ним бы поспорил, но не сейчас. Потом Фелипе кивнул Хуану, и тот, положив свою огромную руку на плечо гостю, повел того на выход. В спину им раздался веселый крик Фелипе:

– До завтра, Дмитрий! Встретимся завтра!

Хуан молча вел Дмитрия Михайловича по темным улицам Гаваны. А тот уже не обращал ни на что внимания: его жутко трясло, как в гриппозном ознобе, и больше всего на свете хотелось поскорее убраться с острова свободы. Он боялся. Последний раз такой страх накатывал на него в далеком детстве – когда он ждал прихода матери с работы и никогда не знал, в каком она будет настроении: нормальном, и тогда приготовит ему поесть, или злобном, и тогда будет лупить его до изнеможения, пока рука не устанет.

Сын – хотя Дмитрий Михайлович сомневался, что этот громила действительно родственник Фелипе – довел его до дверей отеля, равнодушно кивнул и растворился среди деревьев на ночной площади. Дмитрий Михайлович влетел в фойе и тут же кинулся к себе в номер. Первым делом проверил сейф – доллары были на месте. Он решил больше из отеля не выходить до самого отъезда через два дня. Все намеченные экскурсии, походы по барам, знакомство с женщинами – все это было ему уже не интересно. Хватит, нагулялся.

На другой день после скудного отельного завтрака из яичницы и сладкого хлеба, по вкусу больше похожего на картон, Дмитрий Михайлович заперся в номере. Страх пробирался по его телу холодной змейкой, от пальцев ног до шеи – и душил. Он ждал, что вот-вот дверь его комнаты распахнется и на пороге окажется Фелипе с многочисленными сыновьями и будет требовать «долг». Но ничего не происходило час, два, три, полдня. К трем часам Дмитрий Михайлович почувствовал, что проголодался, но выходить из отеля было по-прежнему страшно. Он открыл окно и выглянул на улицу. И тут услышал знакомый голос – Фелипе! Старый кубинец стоял на углу отеля и приставал к проходящему мимо туристу:

– American? From the USA? The USA is a great country! I studied in the USA and lived there! What city are you from? What is your name?

– Richard[16], – ответил турист, не сбавляя хода.

Фелипе почти бежал за ним:

– O, Richard Nixon! Stop, talk to me, Richard![17] – кричал он вслед, но американский турист, в отличие от Дмитрия Михайловича, только прибавил шаг и уже потерялся из виду.

Дмитрий Михайлович закрыл окно и почувствовал небывалый прилив ярости. Он осознал, что Фелипе – обыкновенный мошенник мелкого пошиба, и ни за каким долгом в отель он не явится – кишка тонка, он лишь промышляет тем, что разводит на деньги таких наивных туристов, каким вчера показал себя Дмитрий Михайлович. Вот бы набить ему морду или сдать в полицию! Но Дмитрий Михайлович знал и то, что ничего делать он не будет: ни жаловаться, ни мстить. Ему было невероятно стыдно, что он попался в сети заурядного уличного жулика. Он! Такой умный и дальновидный человек, а развели его как первоклассника – площадные наперсточники. Мысли его метались, и вдруг он вспомнил, что забыл написать жене. Дмитрий Михайлович взял телефон и отправил сообщение, что с ним все в порядке, он в Гаване, вчера ходил в дорогой бар пить ром и курить сигары. «Будь осторожен», – ответила жена через несколько минут, чем еще больше разозлила Дмитрия Михайловича. Будь осторожен! Да что она знает о путешествиях, что она знает о Кубе! Ее бы тут же Фелипе выставил на тысячу долларов, и она бы их отдала и не пикнула. Старая дура, как смеет она учить его, Дмитрия Михайловича! Он хотел отправить ей в ответ какое-то ехидное, полное желчи сообщение, но ничего путного не приходило в голову.

Следующий день он провел так же, как предыдущий – голодая и не выходя из номера. А потом, слава богу, пора было уезжать. Без сожалений Дмитрий Михайлович выписался из отеля, сел в заказанное накануне такси – повезло, водитель был другой, и покинул Гавану.

До Боготы долетел без приключений, предварительно купил в дьюти-фри наконец-то действительно хорошего рома и все три с половиной часа полета потихоньку уничтожал содержимое бутылки. Мысленно радовался, что ему хватило ума не оставаться в столице Колумбии надолго – здесь его ожидала только трехчасовая пересадка.

От выпитого и пережитого накануне стресса в голове Дмитрия Михайловича совершенно помутилось, и он никак не мог разобраться по прилете – куда ему идти. Вдруг он с ужасом понял, что забыл все слова на испанском, и не был в состоянии сориентироваться в указателях и табличках. От беспомощности он впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему старым. Хотелось, чтобы кто-то взял под руку и провел в нужную сторону, усадил в самолет на место, все за него сделал, да еще погладил по голове, мол, все будет хорошо, переживать не о чем. Дмитрий Михайлович метался по большому залу аэропорта Боготы и чуть ли не рыдал. Наконец прибился к какому-то сотруднику и попытался на русском сбивчиво объяснить, чего ему надо, показывал посадочный, активно жестикулировал. Сотрудник проявил сочувствие, провел потерявшегося пожилого туриста по каким-то коридорам и оставил около выхода на вылет в Кито. Только там, ожидая приглашения на посадку, Дмитрий Михайлович немного успокоился и перевел дух. Он уже, конечно, жалел, что не стал просить дочь встретить его в аэропорту, проявил характер, решил показать ей, что сам прекрасно справится со всеми тяготами путешествия. А теперь вот ему хотелось заботы, хотелось наконец расслабиться. Ну, ничего, скоро все останется позади, осталось еще чуть-чуть потерпеть. И он терпел.

В Кито приземлился, когда уже стемнело, и отругал себя, что не заказал трансфер от отеля, пришлось обращаться на стойку такси. На пальцах объяснил, что ему надо. Вытащил из кошелька бумажку с названием гостиницы, диспетчер что-то сказала в ответ, наверное, назвала стоимость, но Дмитрий Михайлович не учил цифры (зачем?), поэтому ничего не понял. Находчивая девушка показала ему экранчик калькулятора с набранной суммой. Все же те пятьдесят долларов! Дмитрий Михайлович понимал, что и тут его обманывают, что поездка должна стоить дешевле, но спорить уже не было сил – да и как, испанский от него ускользал. Сломленный и уставший, он только кивнул – черт с вами, поехали.

Его отель располагался в историческом центре города, в пешей доступности от всех достопримечательностей, коих на самом деле в Кито было не так много. На стойке регистрации Дмитрий Михайлович оплатил номер вперед на неделю – именно столько планировал оставаться, порадовался, что доллар США тут был официальной валютой, и хоть в этом его не могли обмануть. Потребовали ровно столько денег, сколько и значилось в бронировании. Комната оказалась просторной, с видом на одну из исторических площадей города. Принял душ, допил остатки рома и лег спать.

Проснулся в дурном настроении, всю ночь снились реальные воспоминания, а не фантазии уставшего мозга: ребята, которые задирали его в школе; бабка, мать матери, которая всегда называла его «выродком» и никогда – по имени; снилась и сама мать с перекошенным от ненависти и злобы лицом, в руке – то самое замусоленное полотенце; снилась и Надя, девочка, которой он впервые признался в любви и которая так искренне посмеялась над ним, что было невозможно обвинить ее в злости и надменности – до такой степени он огорошил ее своим нелепым признанием. Нет, Надя не хотела его обидеть, она просто и на секунду, на долю секунды, не могла и подумать про них вместе: про себя и вечно грязного вшивого Димку из трухлявого барака.

Дмитрий Михайлович встал с постели и почувствовал легкое головокружение. Неужели горная болезнь? Он читал, что на высоте такое бывает, но читал и про то, что старики и дети не подвержены этому недугу. Значит ли это, что он все-таки еще не относился к категории пожилых? После душа вроде бы стало полегче, спустился на завтрак – тот оказался не в пример лучше кубинского, потом вернулся в номер и отрапортовал жене: «В Кито. Напиши ее номер». Жена скупо переслала цифры, больше ничего не добавив. Да и черт с ней. Отправил сообщение на присланный ему эквадорский номер: «Могу завтра встретиться». Вот так, ни здрасти, ни как дела. Пусть знает свое место. Вернее, вспомнит. Она ответила через несколько минут, прислала адрес какого-то кафе недалеко от главной площади и время – одиннадцать утра. Он ответил: «Ок». Что ж, основное было сделано, но главное ждало впереди.

Дмитрий Михайлович вышел из отеля и первым делом пошел к тому кафе, где на завтра была назначена встреча, хотел, так сказать, разведать обстановку, чтобы быть во всеоружии. Кафе как кафе, приятное, с большими окнами в пол. Постоял какое-то время снаружи, мысленно порепетировал фразы. Сперва он хотел весь разговор провести на испанском, но теперь понимал, что не сможет – слишком устал, все забыл. Но кое-что, конечно, приберег. Он зашептал, как старый колдун: «Yo soy[18]… тьфу ты, не так же… tú eres[19]… да-да, вот так правильно, так хорошо… Tú eres…» Старик захихикал, заранее представляя, как вытянется лицо дочери, как слетит с нее вся спесь. Он привык судить людей по себе и, конечно, был уверен, что дочь загордилась, считает себя лучших других, в особенности – лучше него. Но ничего, завтра он ей покажет. Дмитрий Михайлович, памятуя о пережитом в Гаване унижении со стороны жулика Фелипе, нестерпимо жаждал реванша – унизить кого-нибудь в ответ, снова ощутить свою силу и власть над кем-нибудь, и лучшего кандидата, чем дочь, и представить себе было невозможно.

От кафе он дошел до Кафедрального собора и почувствовал себя совсем плохо – дыхание сбилось, в висках стучало, на грудь словно положили мраморную могильную плиту. Он сел на лавочку в тени больших деревьев и рассеянно наблюдал за прохожими. Даже несмотря на самочувствие, Кито определенно ему нравился больше, чем Гавана. Здесь было как-то спокойно, безопасно. Да, вокруг ходили странные личности, но они не лезли к Дмитрию Михайловичу, не доставали его, и самое главное – не говорили по-русски. Они не понимали его, а он не понимал их. Немного отдохнув, он дошел до самого красивого здания города – Базилики Национального обета, но наверх подниматься не стал – испугался, что снова закружится голова и станет плохо. Не спеша вернулся к отелю и пообедал рыбой в ресторане на первом этаже. Было вкусно. К Дмитрию Михайловичу постепенно возвращалась былая уверенность в себе. Пережитое в Гаване он уже воспринимал как досадное недоразумение, а испытанный страх предпочел упрятать подальше – туда же, где хранились воспоминания о детстве. Спать лег рано в хорошем расположении духа, но снилась все равно очередная мура: воспитательница в детском саду, которая при всех детях стыдила его вшами; начальник на первой работе, который несправедливо пользовался результатами его работы, получал премии, а ему, Дмитрию Михайловичу, еще смел давать какие-то насмешливые советы; снова приснилась Надя, ее белокурые толстые косы и красивое, прямо-таки идеальное лицо, такие лица обыкновенно изображали на старинных картинах. Во сне Надя снова над ним хохотала, а он – и это, к сожалению, тоже было – описал свои толстые коричневые колготки.

Проснулся снова в мрачном настроении, но тут же вспомнил, какой предстоял день, и стало получше. С постели поднялся с трудом – голова, будто налитая бетоном, не хотела отрываться от мягкой подушки. И опять подкруживало, даже тошнило. После душа и завтрака, впрочем, самочувствие слегка наладилось, Дмитрий Михайлович ощущал небывалый эмоциональный подъем, предвкушая запланированную встречу. Хотя закралась к нему в голову малодушная мыслишка: «А вдруг она приведет с собой мужа, вдруг решит таким образом отомстить?» Но нет, не посмеет. Она же надеется, что отец приехал ради чего-то хорошего, надеется на какой-то теплый разговор – не зря же он преодолел такое расстояние, совершил столько перелетов, в конце концов, истратил столько денег. Дура, еще не знает, что ей он приготовил! Дмитрий Михайлович одевался и тихонько смеялся, представляя, какую рожу скорчит она, когда он скажет ей свою заготовку – слова сами пришли к нему в голову, очевидные на самом деле слова. Он репетировал перед зеркалом в номере: «Yo soy[20]… да чтоб тебя, опять не так! Soy… Не сой, черт возьми, а tú eres!»[21] Ну, почему он никак не мог запомнить такое элементарное, такое простое предложение. Высота, что ли, так сказывалась на работе мозга. Или нехватка воздуха? В любом случае нельзя облажаться – в этом и был весь смысл поездки. Эта фраза должна была задать тон всему разговору, а уже потом, перейдя на русский, он вернет себе власть, восстановит свой контроль, заставит ее вернуться домой, нечего, погуляла – и хватит, пора ухаживать за родителями, чай, не молодые уже. Пора отдать свою жизнь на служение им. И так почти двадцать лет жила как хотела.

Дмитрий Михайлович вышел из отеля и медленно пошел в сторону кафе. Стояла прекрасная солнечная погода, на чужеземных деревьях цвели удивительные большие цветы – ярко-желтые и пурпурные. Иногда Дмитрию Михайловичу приходилось останавливаться, чтобы сделать передышку, но ничего, главное – двигаться дальше, осталось еще немного. Он дошел до кафе и тут же увидел дочь – та сидела за столиком около окна в пол. Она тоже увидела его и махнула рукой, чтобы привлечь его внимание. Дмитрий Михайлович подумал, что дочь выглядит по-иному, чем он привык о ней думать: прямая спина, широкая улыбка, нет и тени страха на ее симпатично округлившемся, но еще не постаревшем (вот незадача) лице перед встречей с ним. Неприятное чувство резануло где-то в области груди: да она его совсем не боится. Есть в ней какая-то уверенность человека, твердо стоящего на земле. Что за черт? Не так все должно быть, не так!

И снова Дмитрий Михайлович почувствовал резь в сердце, теперь уже такую сильную, что игнорировать ее было невозможно. Он схватился за грудь, покачнулся и упал на землю перед кафе.

Стася видела его неожиданное падение и, не помня себя, выскочила на улицу, растолкала набежавший откуда-то любопытный народ и склонилась над сереющим лицом отца. Тот глядел прямо на нее и пытался что-то сказать. Его синие, почти черные губы едва двигались:

– Soy… soy mierda[22]… – различила она его последние слова.

Стася с презрительной жалостью посмотрела на умирающего на ее глазах отца и подумала, как все поздно случилось: уже не были нужны его признания, все уже осталось в далеком прошлом. Она сжала неприятно ледяную старческую руку и крикнула в толпу:

– ¡Llamen a una ambulancia![23] – И все зашевелились, закрутились вокруг нее, достали свои телефоны.

Дмитрий Михайлович понял, что умирает, в тот самый момент, когда заглянул в глаза дочери – эта жалость в них, какая-то нехорошая, жестокая жалость прибила его окончательно, он осознал, что не выкарабкается на этот раз (да и ради чего?), и просто перестал бороться, выдохнул в последний раз – и больше не вдохнул, так и не успев подумать, что снова ошибся: yo soy, tú eres.

Кито, Эквадор, декабрь, 2024 – март, 2025

КОНЕЦ