[1]

С первого раза подключиться, конечно, не получилось. Сначала ссылка не открывалась, потом не было ни видео, ни звука, затем только звук, но без видео. Наконец, с четвертой попытки все заработало, и перед порядком раздраженным техническими неполадками Дмитрием Михайловичем появилось четкое изображение смуглой молодой женщины лет тридцати пяти. Она ободряюще ему улыбнулась с монитора ноутбука и с заметным акцентом поздоровалась по-русски:

– Добрий день, как дила? Можно вас буду назвать Дмитрий?

– Си, то есть да. Можно и Дмитрием, – благодушно согласился Дмитрий Михайлович. Ему даже была приятна эта фамильярность от симпатичной иностранки, годящейся ему в дочери.

– Буено, Дмитрий, ви знаете испанский на какой уровень? – поинтересовалась преподавательница.

– Наверное, на начальном? – неуверенно предположил пожилой ученик. – Знаю «си», «но»… «Но пасаран» знаю! – выпалил Дмитрий Михайлович.

Испанка весело рассмеялась:

– Бьен, бьен! – и все-таки предложила начать с изучения алфавита. Дмитрию Михайловичу ее идея, конечно, не понравилась. Он считал себя обладателем редкого ума, мгновенно схватывающим на лету все новое, и почему-то был уверен, что имеет склонность к изучению языков, хотя, кроме родного, ни одного так и не выучил за все семьдесят лет своей жизни. И если бы не широкая белозубая улыбка учительницы, не ее веселые карие глаза и кудрявые локоны-пружинки, едва доходящие до плеч, Дмитрий Михайлович бросил бы с ней заниматься и нашел бы другого носителя испанского языка. Так он уже делал и не один раз: брал бесплатный пробный урок, после которого больше не объявлялся – все время что-то его не устраивало, мешало, не нравилось. А эта, Алехандра, вроде ничего. Понятно, что все преподаватели более или менее одинаковые, всем нужны только его деньги, но эта хотя бы старалась: мягко поправляла, относилась уважительно, даже как-то бережно, но без откровенного подхалимства. Лесть Дмитрий Михайлович любил, а кто ж ее не любит, но вот подхалимства не выносил.

Бесплатные полчаса пронеслись незаметно. Он и сам не понял, как так вышло.

– Дмитрий, я благодарить тебя за урок. Надеюсь, что ми увидимся еще. Que tengas buen dia! Hasta luego[2], – попрощалась Алехандра и отключилась.

Некоторое время Дмитрий Михайлович еще сидел перед потемневшим окном видеосвязи и сам себе удивлялся: давно он не чувствовал такой прилив сил, такую ясность ума, такое желание продолжать учебу дальше. Хотя, казалось бы, что полезного они делали целых тридцать минут? Читали буквы! Полный бред, он же способен на большее, уже готов складывать фразы, задавать вопросы и отвечать на них же. Где аудирование? Где постановка произношения? И все-таки он был доволен. Поэтому открыл страницу Алехандры на сайте для изучения испанского языка и забронировал себе следующее занятие сразу же на завтра. Ввел данные карты, тут же на телефон пришло уведомление о списании: минус две тысячи со счета. Дмитрий Михайлович по-стариковски кашлянул, неловко встал со стула – совсем засиделся – и прошлепал на небольшую кухню.

На кухне, спиной к двери, у плиты стояла пожилая сутулая женщина в выцветшем оранжевом спортивном костюме. Когда Дмитрий Михайлович сел за стол, Ирина Васильевна как раз снимала с конфорки закипевший чайник. Все так же не поворачиваясь, она разлила кипяток по заранее приготовленным чашкам и добавила заварки из маленького фарфорового чайника:

– Отзанимался, студент? – с легкой ехидцей в голосе спросила она.

– Да, завтра еще буду.

– Опять с новым? – Жена наконец повернулась и поставила дымящиеся чашки с черным чаем на стол. – Может, пора уже перестать ерундой страдать? Ну какой испанский в нашем возрасте?

Напоминания о возрасте, о старости, о неизбежной скоротечности времени раздражали Дмитрия Михайловича. Сам он считал себя еще вполне молодым, этаким живчиком, да и все знакомые ему говорили (искренне, он был в этом уверен, какая выгода им врать), что он выглядит гораздо моложе своих лет – на пятьдесят пять максимум, а не на те семьдесят, которые были прописаны в документах.

Дмитрий Михайлович брезгливо посмотрел на жену – вот она точно выглядела на свои почтенные года: обрюзгшая, поплывшая лицом, как свечной огарок, с плохой, прямо-таки по-мужски короткой стрижкой, с сединой, которую лениво перестала закрашивать несколько лет назад, в этом нелепом застиранном костюме… Сколько его мечтаний обломала эта женщина! Сколько его порывов погубила! На все у нее находился один и тот же ответ: «Нам уже сорок, жизнь дошла до середины! Нам уже пятьдесят, мы для этого старые! Нам уже шестьдесят, не позорься! Нам уже семьдесят, зачем нам это?» Ничего-то она не хотела, ничего ей не было интересно, кроме бесконечных глупых сериалов и дачного участка. И его она пыталась затащить в такую же глупую и бесконечную реальность, где из ярких событий – только походы по продуктовым и строительным магазинам да поездки на первых электричках в сторону области.

Дмитрий Михайлович отхлебнул чаю и скривился: без сахара. Жена, прожив с ним сорок лет в браке, понимала мимику мужа без лишних слов:

– Пора переходить на несладкий в нашем-то возрасте! А то будет диабет, как у твоей матери.

– Да что ты заладила! – вскипел, как недавно чайник, Дмитрий Михайлович. – «В нашем возрасте!», «Старые мы!». Это ты старая! Ты! А я еще нет, я молодой!

Он схватил сахарницу и демонстративно всыпал четыре ложки с горкой в свою чашку. Пока он мешал ставшим приторно сладким чай, жена, поджав сухие, тонкие, почти бесцветные губы, качала головой, потом она взяла кружку и направилась к выходу из кухни. Дмитрий Михайлович успел с облегчением подумать: «Ну вали-вали, хоть чаю спокойно попью». Но его жена не была бы его женой, если бы не оставила последнее слово за собой:

– Ну-ну, молодой ты наш, потом ко мне не приползай, когда все болеть будет. Сам со своими болячками разбирайся, понял? И вообще, этот твой испанский – время и деньги на ветер! Лучше бы чем-то полезным занялся. Кого ты впечатлить хочешь? Ее, что ли? Да плевать она на нас хотела, и на тебя, и на твой испанский в частности.

Жена резко развернулась и шустро засеменила по коридору в свою комнату, будто боялась, что муж успеет ей что-то ответить, и тогда придется продолжить ссору, говорить что-то еще, обязательно обидное и едкое. Но Дмитрий Михайлович не собирался ей что-то отвечать. Он пил противный сладкий чай в драгоценном одиночестве и предвкушал завтрашний урок с Алехандрой. Уж завтра-то он точно продвинется дальше алфавита, завтра он покажет свои способности к языкам, а через месяц, может, уже и заговорит. Испанский-то, в сущности, довольно простой язык, это не какой-нибудь финский и не суахили, хотя и с ними он бы справился.

Второй урок действительно прошел гораздо интереснее. И видеосвязь удалось настроить с первого раза, и на повестке дня стояли глаголы.

– Yo soy, Дмитрий, – повторял он раз за разом, – yo estoy en mi casa[3].

Алехандра все так же очаровательно улыбалась и кивала ему через тысячи километров из Мадрида.

– Muy bien![4] – хвалила она Дмитрия Михайловича. Это было приятно. Да так, что он решился спросить под конец занятия:

– А что же, за два месяца я смогу выучить испанский?

– За два месяца? – озадаченно переспросила Алехандра.

– Си, – подтвердил свое желание он, – чего тут, в принципе, учить-то.

Преподавательница мягко улыбнулась:

– Ми только начать, Дмитрий. Еще долгий работа впереди: сложное и интересное.

– Да мне языки легко даются. У меня способности. Это же, наверное, и вы заметили?

– Ти очень стараться, – продолжала улыбаться Алехандра, – а зачем тибе испанский скоро?

Дмитрий Михайлович замялся, он и не хотел откровенничать с испанкой, и в то же время хотел хоть с кем-то поделиться своими планами, не с женой же, в самом деле. Та, разумеется, не поймет, куда ей, этой домашней курице. А Алехандра – другое дело, она-то наверняка не сидит на месте, много где была. По крайней мере, в Европе. Европа же по сути – лишь маленькая часть планеты, там все рядом, что Мадрид, что Париж. Дмитрий Михайлович вдруг осознал, что именно Алехандре и стоит рассказать о своих планах, а заодно и произвести на нее впечатление. Пусть не думает, что перед ней очередной скучающий пенсионер. Он, в первую очередь, интересная личность!

– Хочу поехать в Эквадор! – выпалил Дмитрий Михайлович и стал с легким волнением ожидать ответной реакции от преподавательницы.

Та подняла брови от удивления, и он удовлетворенно подумал, что эффект произвести удалось.

– Вау! Как интересно! Я думать, что ти едешь в Испания. Обычно русские ехать в Барселона, – сказала Алехандра. – Эквадор очень интересно. Очень далеко и очень интересно.

– Барселоной уже никого не удивишь, – брякнул Дмитрий Михайлович, хотя никогда не был в Каталонии, не имел шенгенской визы и невольно повторил слова своей жены, которая тоже никогда не выезжала дальше возможностей пригородной электрички, но была убеждена, что никаким европейским городом сейчас уже никого не удивишь. А если так, то зачем тратить деньги на визы, авиабилеты и отели?

Алехандра не совсем поняла смысл его слов: кого нужно было удивлять и, главное, зачем? Но со свойственной ей тактичностью сделала вид, будто разделяет мнение Дмитрия Михайловича.

Когда урок окончился, он снова забронировал себе занятие. На этот раз – через несколько дней. Нужно было успеть выполнить домашнюю работу, хотя Дмитрий Михайлович и не сомневался, что справится с нею на раз-два.

А потом, находясь в каком-то странном возбужденном состоянии, он открыл сайт авиакомпании и вбил в поиск запрос: Москва – Кито. Туда-обратно. Над датами пришлось поломать голову, но все-таки остановился на феврале, то есть ровно через два месяца. Как раз успеет выучить весь испанский. Сайт некоторое время «думал», но потом выдал итоговую стоимость билетов. Выходила приличная сумма. Дмитрий Михайлович подумал, что на такие деньги вполне можно построить на участке новую баню. Подумал – и тут же себя одернул. Вот проклятье, и как жена смогла так плотно забраться к нему в голову?! Он уже и говорит ее фразочками, и думает как она! Нет уж! Хрен тебе, а не новая баня. Решено! Лечу в Эквадор.

Дмитрий Михайлович достал из ящика письменного стола потертый кожаный бумажник, вынул дебетовую карту, ввел на сайте необходимые данные, и только перед нажатием на кнопку оплаты его указательный палец слегка дрогнул. Закралось трусливое сомнение: а надо ли ему это? А сможет ли он? Все-таки лететь в такую даль, да еще одному? А как сообщить о таких тратах жене? Что она скажет? Ведь опять устроит скандал. От этой мысли Дмитрий Михайлович резко выпрямился и решительным жестом хлопнул по кнопке «Оплатить». На экране высветилось подтверждение покупки, а на телефон пришло сообщение о списании средств. Он откинулся на спинку стула и почувствовал невероятную усталость, будто он был сапером и весь день только и делал, что обезвреживал бомбу – какой провод резать: красный или синий? И вот выбор сделан, провод отрезан, и взрыва не случилось. Но радости Дмитрий Михайлович почему-то не ощутил. Наоборот, в душе заворочались давно забытая тревога, беспокойные мысли, которые много лет не посещали его не обремененную заботами голову, начали сновать туда-сюда: а как лететь? А где там жить? А что с собой взять? А как сказать… А как ее там отыскать?

Дмитрий Михайлович взглянул на экран мобильного, где в непрочитанных сообщениях еще висело пуш-уведомление о покупке билетов: дело было сделано. Чтобы как-то поднять себе настроение, он подумал, как на следующем занятии расскажет Алехандре о том, что купил билеты, значит, точно летит в Эквадор. Подумал, как впечатлят молодую испанку его слова, как она опять подарит ему широкую улыбку, как будет им восхищаться. Думать об этом было приятно. В ее глазах наверняка он станет героем, а если даже не героем (все-таки громкое слово), то точно выделится из череды однообразных и банальных учеников, изучающих испанский, чтобы пить сангрию на пляжах Коста-Бравы. Дмитрий Михайлович воспрял духом, с трудом поднялся со стула – снова засиделся, – услышал, как предательски хрустнули коленные суставы, и стариковской «утиной» походкой вышел из комнаты.

Чем ближе он подходил к кухне, тем больше чувствовал неприятное волнение в области груди. Он слышал, как жена ворочает кастрюлями и гремит тарелками, и буквально физически ощущал ее скверное настроение. Впрочем, в другом она почти никогда и не бывала. Дмитрий Михайлович привык думать, что в семье, разумеется, главным был он. Он зарабатывал деньги, он мог высказывать свое мнение по любому поводу, и жене приходилось к нему прислушиваться. Он мог прикрикнуть, стукнуть по столу кулаком, а иногда, ну да, бывало, и приструнить жену как словами, так и действиями. И все-таки, невзирая на все это, он испытывал страх. Да, Дмитрий Михайлович боялся своей жены, и мысль об этом была ему противна, будто в дверную скважину он увидел нечто постыдное, даже противоестественное, но все равно продолжал наблюдать.

Когда он оказался на кухне и, как обычно, сел на свое место за столом, от его решимости рассказать жене о покупке билетов в Эквадор не осталось и следа. Дмитрий Михайлович струсил. Он знал, что его ждет невиданный до этих пор скандал, безобразная ссора, и испугался. Решил отложить разговор до того момента, когда скрывать поездку станет невозможно. За неделю? За день? Неважно, он подумает об этом после. А пока… Пока можно с притворно расслабленным видом пить чай.

– Ну что? Опять новый учитель? – со вздохом спросила жена, ставя на стол дымящиеся чашки с чаем. – Когда уже тебе это надоест?

– Почему новый? Я уже второе занятие с одним и тем же занимаюсь, и дальше буду, – важно процедил Дмитрий Михайлович, шумно отхлебывая горячий чай.

Жена удивленно подняла заросшие, неухоженные брови:

– Да неужели? – Потом внимательно посмотрела на мужа и ухмыльнулась. – Небось молоденькая студенточка? Чем она тебя приворожила? В декольте сидела? Тебе, старому хрычу, лыбилась? А ты и размок. Уже готов деньги нести.

– Никакая она не студентка, – взвился Дмитрий Михайлович. – Алехандра – профессиональный педагог!

– Алехандра! – передразнила его жена. – Ну-ну, давай, переводи деньги этой Сашке-испашке, а толку-то все равно нуль! Знаешь пословицу: старую собаку новым трюкам не учат? Вот и тебе все это бесполезно. Бесполезно уже в нашем возрасте языки какие-то учить, пора к земельке поближе держаться. Цветочки сажать!

– Заткнись, – сквозь зубы сказал Дмитрий Михайлович. Но жена, не почуяв его опасного настроения, не могла успокоиться:

– Ты думаешь, ты ей нужен? У нее таких старых дураков десять человек в день. Эта твоя Сашка-испашка тебе правды никогда не скажет. А я тебе скажу! Все это без толку! Хватит уже этой ерундой заниматься, вот лучше бы краску поехали купили на дачу. У нас перила на задней лестнице прогнили. По весне красить надо. А ты целыми днями за компьютером штаны просиживаешь! Про Эквадор читаешь чушь всякую. Никто тебя в этом Эквадоре не ждет, и никогда ты туда не поедешь! А раз так, то и испанский тебе не нужен. Другое хобби себе найди, понял?

Дмитрий Михайлович схватил чашку с недопитым чаем и кинул ее в жену. Он мог бы попасть ей в голову – расстояние было слишком маленьким, чтобы промазать, но нарочно отклонился на несколько сантиметров. Чашка пролетела мимо, ударилась о кухонный шкафчик, оставив на нем глубокую отметину, и разлетелась на несколько крупных осколков. Жена заверещала, но Дмитрий Михайлович ее не слушал, он медленно встал из-за стола и ледяным тоном произнес:

– Я лечу в Эквадор в феврале. Билеты куплены.

Остаток вечера он провел в своей комнате, в тысячный раз перечитывая статьи про ту самую банановую республику, куда намеревался лететь через два месяца. Дмитрий Михайлович слышал, как жена, чертыхаясь, прибирала за ним бардак на кухне, как потом звонила подругам и нарочито громко обсуждала с ними его поведение:

– Слышь, Лен, чего мой-то старый черт учудил! Да, поругались опять. Никак не угомонится! Уже почти восемьдесят (жена всегда преувеличивала его возраст), одной ногой в могиле, а все никак не успокоится. Да, ужас! Нашел в интернете какую-то проститутку, якобы учительницу испанского. Ну, она его и разводит на деньги. Не знаю, Лен! Не знаю! Ну какая полиция? Он же сам добровольно ей деньги переводит, а та типа «преподает» ему. А что там на самом деле, кто знает? Сейчас же есть эти, как его, вебкамерницы? Ну, проститутки по интернету. Что, не слышала? Ну ты даешь, Лен! Ты чего, телевизор не смотришь? Эти вебкамерницы сидят в интернете и показывают то самое, а такие идиоты, как мой, платят им деньги. Лен, ну ты голову-то включи, что девки могут мужикам показывать? Да, это и показывают. Вот так-то!

В словах жены не было ни единого слова правды, но ей нравилось унижать Дмитрия Михайловича, сочинять про него непристойные небылицы, позорить перед подругами. Это доставляло Ирине Васильевне прямо-таки наслаждение. Все ей, конечно же, сочувствовали, говорили приятные слова, жалели. А она, повторив свою версию событий в четвертый или пятый раз, уже и сама начинала верить, что ее мужа охомутала какая-то мошенница-проститутка. В это было поверить проще, чем в то, что он действительно учит испанский и на самом деле собирается лететь на другое полушарие.

Дмитрий Михайлович, чтобы заглушить бредовые вымыслы жены, включил радио и сделал звук погромче. Странно, но оскорбления в сторону Алехандры он воспринял болезненно. Никакая она не проститутка и уж точно не заслуживает такого потока брани в свой адрес! Дмитрий Михайлович даже хотел выбежать из комнаты и накричать на жену, но по опыту знал – будет только хуже. Жена поймет, что Алехандра действительно что-то значит для него, и тогда начнется настоящая травля. Надо перетерпеть, и все утихнет.

На следующее утро Ирина Васильевна, как бы между делом, жаря яичницу и накрывая на стол, делано безразличным голосом спросила у мужа:

– А ты что, правда купил билеты в Эквадор?

– Правда, – подтвердил Дмитрий Михайлович, и сердце его бешено забилось: вот оно, вот сейчас начнется.

Жена слегка посолила шипящие яйца и все тем же ровным тоном сказала:

– Надо их сдать и деньги вернуть.

– Не буду я их сдавать! – заупрямился муж.

Ирина Васильевна повернулась наконец к нему лицом и продолжила:

– Здесь даже не в деньгах дело. Ты подумал, как ты туда полетишь? На такое расстояние? А если с тобой что-нибудь случится? А если тромб какой-нибудь оторвется? И что мне тогда делать? Как тебя оттуда вывозить? Или ты думаешь, что она будет о тебе заботиться и навещать в больнице? Или она тебя там встретит с распростертыми объятиями? Да ты даже адреса ее не знаешь! Все эти фантазии далеко тебя завели. Ладно еще учить испанский. Ну, можно себе представить. Говорят, даже полезно для старых мозгов. Но лететь черт знает куда? Ты совсем из ума выжил?

Дмитрий Михайлович вскочил из-за стола – да что эта бабка себе позволяет?! Эх, будь он моложе, придушил бы ее на месте одной рукой, как едва не случилось много лет назад на этой самой кухне! Но теперь и силы были уже не те, и страх предательски ворочался в душе каждый раз, когда злоба почти затмевала сознание. В тюрьму на старости лет, хоть он и упрямо продолжал считать себя молодым, совсем не хотелось.

– Да сядь ты, – презрительно бросила жена. Она чувствовала, что муж ее стал труслив, ослаб, и больше его не боялась. Больше она не позволит мутузить себя на кухне, не позволит его кулакам оставлять синяки и кровоподтеки. Пришло наконец ее время. И пусть на это понадобилось долгих сорок лет, но время теперь – ее. – Сядь, – повторила Ирина Васильевна со злой усмешкой, – завтрак готов.

И Дмитрий Михайлович послушно, как ребенок, сел и молча съел приготовленную женой почти безвкусную яичницу. Да, готовить она никогда не умела.

Впрочем, билеты он так и не сдал. А жена больше не поднимала эту тему, уверенная в том, что муж не посмеет ее ослушаться.

За пять минут до урока испанского Ирина Васильевна ворвалась в комнату мужа и удивленно спросила:

– А ты чего это тут?

– Закрой дверь, – зло ответил он, – у меня занятие.

– Какое еще занятие?! – Она сделала вид, что впервые слышит об этом. – Мы же в магазин собирались за продуктами.

– Это ты собиралась. А у меня урок.

– Знаю я эти твои уроки, ну-ну, – прошипела жена и хлопнула дверью.

Она побежала по коридору к стационарному телефону и подняла трубку, думала, что так сможет сбить интернет-соединение. Когда-то давно, много-много лет назад, этот трюк срабатывал безукоризненно. Соединение прерывалось, интернет вырубался. Но теперь, спустя столько времени, все ее ухищрения оказались бесполезными. Интернет больше не зависел от телефонной связи. Ирина Васильевна подумала, не отключить ли тогда свет во всей квартире – это она умела и знала, что тогда точно сорвет урок. Она уже вышла на лестничную клетку, открыла щиток и почти была готова нажать, но в последний момент передумала. Черт с ним! Пусть платит этой проститутке, этой Сашке-испашке. Скоро ему это надоест, ему всегда все быстро надоедает – уж она-то эта знала прекрасно.

Ирина Васильевна надела старенькую куртку, шерстяную беретку невнятного серо-бежевого оттенка, невыгодно подчеркивающего нездоровый цвет ее лица и глубокие морщины, обула разношенные сапоги, схватила сумку, с которой всегда ходила по магазинам, и вышла за порог квартиры. Обида, словно соляная кислота, разъедала сердце и душу. За что он так с ней? Разве она заслужила такое обращение? Сорок лет брака, а что хорошего она видела? Бесконечные ссоры, упреки, а порой и рукоприкладство. Почему она не живет так, как показывают во всех этих сахарных фильмах и романтических сериалах? Где ее бриллианты, норковые шубы и отпуска на Лазурном Берегу? Да хотя бы простое уважение со стороны мужчины, которому она отдала лучшие годы своей жизни? Она знала: муж ее ненавидит. Да и она давно ничего, кроме ненависти и презрения, к нему не чувствовала.

Ирина Васильевна проглотила едва наметившиеся слезы, кое-как остановила подступившую было к горлу истерику и толкнула дверь продуктового магазина. И, несмотря на то, что на ее банковском счету лежала приличная сумма – она и муж были людьми далеко не бедными, – Ирина Васильевна первым делом прошла в отдел с уцененкой, где лежали продукты с истекающим сроком годности. Деньги тратить она не любила, даже на себя, предпочитая есть почти просрочку, но при этом с упоением любовалась суммой со множеством нулей в своем банковском приложении. Пока Ирина Васильевна принюхивалась к подозрительно скользким пачкам творога, беспокойные мысли ее снова вернулись к мужу и его преступной расточительности. Как он посмел купить билеты?! Как посмел даже не посоветоваться с ней?! А теперь еще переводит деньги этой соплячке, этой вебкамернице Сашке-испашке! Пока она с таким трудом, с таким почти унижением добывает для них пропитание.

Но вскоре обида улетучилась, и злоба легко заняла ее место. Ничего, она еще ему покажет, кто теперь главный в их доме. Он еще попляшет. И попляшет, и поплачет. Ирина Васильевна мрачно улыбнулась сама себе и спросила у проходящего мимо сотрудника супермаркета:

– Молодой человек, извините, а яйца битые есть со скидкой?

В этот раз урок испанского проходил тяжело. Дмитрий Михайлович никак не мог сосредоточиться и постоянно отвлекался на собственные мысли.

– Yo soy, tú eres, usted es[5], – в который раз повторяла ему Алехандра, но он никак не мог запомнить кто кому эрес, а кто кому эс. В конце концов, порядком утомившись, Дмитрий Михайлович выпалил:

– А я купил билеты в Эквадор.

– Que bueno! Как хорошо, – улыбнулась преподавательница. – Когда путешествие?

– В феврале. До февраля я должен выучить испанский, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Дмитрий Михайлович.

– Тогда надо работать много.

– Да, но мы все стоим на месте. Пора уже переходить к сложным темам, – заявил ученик.

– Paso a paso[6], – сказала Алехандра, но Дмитрий Михайлович ее не понял, – без простого нельзя к сложному, – объяснила она, – надо идти шаг за шаг.

– Это я знаю. Но все эти сой, эрес – мне ни к чему. Давайте, например, выучим, как заказать такси. Или, например, номер в отеле. Мне нужны практические знания.

– Хорошо, – покорно согласилась Алехандра, хотя было заметно, что ей не по душе такая настойчивость Дмитрия Михайловича, – это можно. Я подготовить слова про такси и отель. А почему ви выбрать Эквадор?

Дмитрий Михайлович ждал, даже жаждал этого вопроса, но правду, разумеется, говорить не собирался. Он заранее придумал «прилизанный» ответ:

– Всегда мечтал побывать на экваторе, хочу посетить нулевую широту.

– Как интересно! – восхитилась Алехандра. – Но два месяца это мало. Надо много, много работать.

– Будем работать, – неловко рассмеялся Дмитрий Михайлович, он-то был в себе уверен, а вот Алехандра его будто бы тормозила, не давала совершить рывок, не давала столько знаний, сколько ему было необходимо, чтобы в короткие сроки освоить испанский. Но нового учителя он искать не собирался. Ему было комфортно с ней и легко, а еще, конечно же, нравилось видеть в ее больших, почти черных глазах восхищение собственной персоной.

Перед отключением Алехандра пообещала прислать ему много домашней работы, и Дмитрий Михайлович с воодушевлением ожидал от нее письма на электронную почту. Он был готов целыми днями заниматься: выполнять упражнения, читать и писать, спрягать глаголы. Лишь бы выучить этот чертов испанский язык.

Истинную причину поездки Дмитрий Михайлович не стал бы озвучивать Алехандре даже перед лицом смерти. Этим тайным знанием обладала, помимо него, только жена. Как поразительно печальна бывает судьба – самые ненавистные люди одновременно становятся и самыми близкими, и ничего поделать с этим уже нельзя, поздно.

В Эквадоре жила единственная дочь Дмитрия Михайловича и Ирины Васильевны, Стася. Она переехала туда три года назад, о чем родители случайно узнали недавно. Тогда-то у Дмитрия Михайловича и зародилась лихая мысль выучить испанский, чтобы затем приехать к Стасе в Эквадор, чтобы… Он и сам не знал, чтобы что. Вернее, причин-то было много: поговорить со Стаськой, образумить ее, сорокалетнюю идиотку (той на самом деле еще не было сорока, но Дмитрий Михайлович и тут перенял манеру своей жены – приписывать лишние годы), призвать к ответу, совести и чему там еще – ага, дочернему долгу. Но главное… Главное витало где-то в глубине разума и души Дмитрия Михайловича, такое неуловимое и эфемерное, что он сам не мог выхватить и сформулировать, как полагается, в доступной для понимания форме. Чего-то он хотел от дочери, чего-то добивался, а чего… Надеялся, что это придет само, когда они встретятся в Эквадоре и смогут наконец проговорить вслух. Обязательно на испанском.

Отношения с дочерью не складывались у Дмитрия Михайловича с самых ее ранних лет. А у Ирины Васильевны – так и вовсе с утробного периода. Ожидала она только мальчика и даже подумать не могла, что родится у нее дочь. Только сын! Она видела себя мамой бойкого мальчонки, красивого, как ангел с дореволюционных открыток, здорового и умного. Этому сыну, ее ангелочку, суждено было носить восхитительное имя Станислав, учиться на отлично, поступить в кадеты, быть высоким, добрым и главное – бесконечно любить свою маму. Ирина Васильевна нуждалась в мужской любви. Она выросла без отца и, едва справив совершеннолетие, безрассудно выскочила замуж за своего одноклассника, а затем так же молниеносно и развелась. Потом промелькнула череда романов, да все неудачных: то с женатыми, то с разведенцами с обременением в виде пожилых авторитарных матерей, или сопливых проблемных детей, или тех и других одновременно. Пока на свадьбе у подруги не встретились два одиночества – она и Дмитрий Михайлович. Обоим уж было под тридцать, не время перебирать жемчуг, а время соглашаться на кирпич – надежный и стабильный. Таким ей виделся Дмитрий. Конечно, было странно, что никакая дамочка не успела отвести в ЗАГС ее суженого хотя бы единожды, но Ирина гнала от себя дурные мысли. Надежный, стабильный Дмитрий Михайлович к тридцати имел квартиру, работу, не пил, не курил и был готов вступить в матримониальные отношения. Ирине Васильевне казалось, что ей повезло, что она вытащила счастливый билет и на ее улицу наконец нагрянул праздник. Однако что-то все-таки вызывало тревогу: Дмитрий Михайлович совершенно не выказывал положительных эмоций. Да, он мог злиться, расстраиваться, негодовать, но никогда Ирина не видела его радостным, счастливым или восторженным. Иногда он улыбался, но глаза его при этом оставались безучастными – просто губы растягивались, а уголки их приподнимались, – словно Дмитрий Михайлович выполнял хорошо разученное упражнение. За неделю до даты росписи Ирина поделилась своими подозрениями с матерью:

– Он будто робот!

– Господи, Ира! А зачем тебе эти страсти мексиканские? Хороший парень, работящий, в рот ни капли не берет. Чего еще тебе надо? А смеяться с подружками будешь. Муж, он не для смеху нужен, а чтобы денег зарабатывал и детей от него рожать.

Ирина Васильевна решила прислушаться к ее словам и подумала, что в конце концов сможет «расшевелить» ледяное сердце будущего мужа. Научит его чувствовать положительные эмоции и отогреет, со временем сделает из него нормального человека. Конечно же, она заблуждалась. С годами, проведенными рядом с Дмитрием Михайловичем, она сама превратилась в подобие робота, окончательно разучившись радоваться и быть счастливой.

Дмитрий Михайлович всегда знал, что с ним что-то не так. Еще в школе он понял, что ему не дано испытывать то, что чувствуют другие ребята. Не может он беззаботно смеяться над шутками, радоваться погожему дню и победе футбольного клуба, не способен сопереживать боли одноклассника, который сломал на физкультуре руку. Его отец погиб в дорожной аварии, когда мать была еще беременна Дмитрием, а после она так и не вышла замуж, проведя всю жизнь в бесконечных попытках заработать деньги. Радость и счастье никогда не приходили в их дом. Даже если дела шли неплохо, мать всегда говорила: «Рано радоваться, беда впереди». И беда обязательно случалась, поэтому Дмитрий радоваться боялся. А потом эти светлые чувства будто бы атрофировались, как мышцы, которыми не пользуется лежачий больной. Так и Дмитрий Михайлович провалился в безэмоциональную бездну. Но он инстинктивно знал, что это не нормально. Поэтому, чтобы не вызвать лишние подозрения у окружающих, он пытался имитировать обыденную жизнь: учился, работал, изображал улыбку, натренировал смех, вызубрил пару фраз, которые частенько его выручали в обществе, вроде «Мне очень жаль», «Я вам сочувствую» или «Какая радость! Примите мои поздравления». Только с девушками у него не получалось. Нет, он был симпатичным мужчиной, без физических изъянов и пагубных привычек, женщины засматривались на него и иногда даже первыми шли на контакт. Но отношения обрывались довольно быстро – они тоже чувствовали, что с ним что-то не то, что смеется он натужно, что не бывает счастливым, что за голубыми глазами скрывалась черная душа. Ни одна из них не захотела провести жизнь рядом с таким холодным человеком, пока не появилась в жизни Дмитрия Ирина. На ее месте могла быть любая. Но раз Ирина, значит, Ирина. Ему важно было состояться как мужу и отцу – этого требовало общество, этого требовала нормальная повседневность. Поэтому, пока Ирина пыталась разгадать загадку личности Дмитрия, он быстро сделал ей предложение. Мать Ирины дала добро и обеспечила полную поддержку этого скоропалительного и опрометчивого решения, и Ирине уже было не сорваться с крючка. Они расписались, а через три месяца Ирина узнала, что ждет ребенка.

Дмитрий Михайлович на известие отреагировал с облегчением: ну вот, миссия выполнена. Все у него, как у всех обычных людей: жена, ребенок. Можно расслабиться. И он расслабился, хотя бы дома ведь мог себе позволить! Перестал прятаться за маской и заученной мимикой, стал все больше покрикивать на жену, говорить ей неприятные вещи, а иногда и вовсе оскорблять. Ирина чувствовала себя в ловушке, лисой, которую загнали охотничьи собаки, и теперь оставалось только отбрехиваться и обороняться. А куда деваться? Возвращаться к матери, да еще с пузом? А так хоть квартира есть, да и денег было в достатке. Что-что, а зарабатывать ее муж умел. Вот и надеялась Ирина Васильевна, что родится у нее мальчик Станислав – ее защитник, надежда и опора. Прекрасный сын, который будет любить ее беззаветно, радовать и выручать. Вдвоем они смогут противостоять ледяной злобе Дмитрия Михайловича, будут жить в своем мирке, смеяться над шутками из «Смехопанорамы» и лепить пельмени по воскресеньям.

Но мечтам Ирины Васильевны было не суждено сбыться. Родилась у нее дочь, которую пришлось назвать Станиславой в честь так и не родившегося прекрасного сына. Горе матери было так велико, что она первые дни в роддоме не могла осознать появление дочери.

– Но ведь я ждала мальчика, – жаловалась она медсестрам и другим роженицам. Одни ей сочувствовали, другие пожимали плечами.

– Ну девочка и девочка, – сказала ей одна санитарка, – в следующий раз придешь за пацаном.

Но Ирина знала, что следующего раза не будет. Она не хотела снова так рисковать, а вдруг и второй ребенок окажется девочкой? Двух она не выдержит. С этой-то как-то надо теперь жить.

Маленькая Станислава росла тихим, незаметным ребенком, словно извинялась за то, что не родилась мальчиком. Лежала себе неприметно в кроватке и лишний раз не хотела напоминать о своем присутствии. Брала грудь аккуратно, будто боясь причинить неудобство матери. А та, конечно, все равно была недовольна. Она не то что петь колыбельные, она смотреть не могла на дочь.

Дмитрий Михайлович же до трехлетия Стаси и вовсе не обращал на нее никакого внимания. Да, есть дочь. Есть и есть. Ползает там себе, чего-то пищит иногда – это была зона ответственности жены. Пока однажды не произошло поистине роковое событие в жизни маленькой Стаси, которое перевернуло все ее детство и юность, а скорее всего, и всю жизнь. Впрочем, если бы это не случилось тогда, то обязательно произошло бы позже – через месяц или полгода, это уже было неважно. В таких семьях у таких родителей это непременно происходит с детьми, рано или поздно.

Как-то вечером трехлетняя Стася очень захотела, чтобы папа почитал ей детскую книжку. Она уже вступила в тот возраст, когда могла немного капризничать, говорить «нет», отказываться от невкусной, по ее мнению, еды и требовала все больше внимания от взрослых. И не просто внимания, а общения. Дмитрий Михайлович в тот день пришел, как обычно, с работы и, как обычно, после ужина уселся в кресло читать газету, отгородившись от остального мира тонкой бумагой с отпечатанными на ней типографскими буквами. За весь вечер он едва ли тремя словами перекинулся с женой, а на дочь и вовсе не бросил взгляда. А Стасе так хотелось с ним общаться! Она подошла к отцу и сначала робко позвала его:

– Папа!

Дмитрий Михайлович прекрасно ее слышал, но предпочел сделать вид, что его постигла внезапная и абсолютная глухота. «Позовет и успокоится», – подумал он. Но Стася не отступала. Она еще какое-то время звала отца, который сидел перед ней же в кресле, так и не удосужившись отложить газету в сторону. Потом девочка подошла к отцу уже сбоку и подбросила ему на колени свою книжку:

– Папа, почитай!

Тут все и случилось. Дмитрия Михайловича заполонила такая черная злость, что он почти не отдавал себе отчета в действиях. Нет, тоненький голосок внутри его головы слабо предупреждал, что так делать нельзя, но Дмитрий Михайлович к нему не прислушался. Он быстро скрутил газету в рулон и взял ее в правую руку, а левой рукой схватил за худенькое плечико дочь, развернул ее к себе спиной и несколько раз отшлепал свернутой газетой по попе, повторяя при этом:

– Хватит меня доставать, засранка!

Обескураженная его действиями Стася даже не сопротивлялась. Так с ней обращались впервые в жизни. Да, она не чувствовала боли – газетой больно ударить было невозможно, как ее отец ни старался, но сильная обида и чувство несправедливости захлестнули девочку. Когда отец ее отпустил и скинул с колен, как ненужный мусор, детскую книжку, Стася в слезах выбежала из комнаты, нашла мать на кухне и рухнула к той на колени. Ирина Васильевна, конечно, поняла, что случилось что-то плохое, раньше она никогда не видела, чтобы дочь так рыдала – взахлеб – и даже не могла толком сказать, в чем дело. Но разбираться не хотелось, ведь это означало идти на конфликт с мужем, устраивать ссору и ради кого – этого недоразумения? Ради сына она бы вырвала сердце мужа голыми руками, вцепилась бы ему в глотку и перегрызла ее зубами, выколола ему глаза… Но перед ней стояла девочка Стася, а не прекрасный сын Станислав, поэтому мать резко одернула дочь и строго приказала:

– Хватит реветь, от тебя уже голова болит! Если отец тебя наказал, значит, было за что.

В тот момент мир Стаси перевернулся: за какие-то несколько минут она пережила сразу два предательства самых близких ей людей. Сначала ее отверг отец, а потом и мать не встала на ее сторону, не защитила, не пришла на помощь. Ошарашенная Стася в ужасе уставилась на мать, но та лишь махнула рукой, мол, иди в свою комнату. И Стася ушла переживать свое несчастье в одиночестве.

Но если бы этим все и кончилось! О нет, это было только начало.

Дмитрий Михайлович все то время, что Стася провела с матерью на кухне, ожидал реакции жены. Вот она придет, устроит ему головомойку, заставит объясняться, а может, даже просить прощения у дочери. Возьмет с него слово никогда так больше не поступать. И Дмитрий Михайлович, в принципе, был на все это согласен. Даже он понимал, что перегнул палку и поступил жестоко с маленькой Стасей. Но ничего так и не случилось. Жена не пришла, и просить прощения не пришлось.

И в этот момент Дмитрий Михайлович впервые в жизни ощутил некое чувство, похожее на счастье. Только не на нормальное простое человеческое счастье, а счастье садиста, которому отныне позволено издеваться и изгаляться над безответным ребенком, которого некому защитить. С этого все и началось.

Дмитрий Михайлович, вконец распоясавшийся и не знающий пределов собственной жестокости, почти каждый вечер доставал дочь. Он мог зайти к ней в комнату и начать ругать ее за разбросанные игрушки, обязательно переходя на ругательства: «засранка», «тупица», «идиотка» – он не скупился на всевозможные оскорбления. Даже если игрушки лежали на своих местах, отец все равно находил повод обозвать дочь. Он упивался видом ее слез, ее растерянного, беспомощного детского личика, дрожанием ее хрупких плеч. В те мгновения он чувствовал себя всесильным богом, огромным, как Атлант, великим, как Зевс. Он захлопывал дверь детской комнаты и еще некоторое время наслаждался остатками этих извращенных чувств, как наслаждается первыми глотками спиртного дорвавшийся до выпивки алкоголик после длительной завязки.

Ирина Васильевна, разумеется, замечала перемены дома. Видела она и изменившееся отношение мужа к дочери, слышала ее плач и истерики, но никогда не заходила, чтобы успокоить – пусть сами разбираются. В конце концов, он ее отец, и если это его методы воспитания, то пусть воспитывает так. У нее, например, вообще отца не было. К тому же, сосредоточившись на издевательствах над Стасей, Дмитрий Михайлович перестал ссориться с женой. Наоборот, он даже стал с ней нежнее, иногда мог сделать ей чаю или купить домой ее любимых конфет. А Стася… Ну что Стася. Пора ей становиться взрослее, самостоятельнее, учиться угождать отцу – потом в жизни еще пригодится.

Со временем и Ирина Васильевна начала присоединяться к мужу – кричать на дочь за малейшую провинность (или придуманную провинность, если придраться было не к чему), выдумывать той обидные прозвища, напирать на невзрачную внешность, лелеять все новые и новые комплексы, выпускать пар после тяжелого рабочего дня или просто срываться из-за плохого настроения. Как хорошо и легко потом становилось на душе! Она шла в спальню, включала сериал и мурлыкала себе под нос какую-то очередную популярную песню, услышанную по радио.

Чем старше становилась Стася, тем больше находилось поводов для ругани. Она должна была отлично учиться, успевать убирать квартиру, ходить на сотни кружков, которые ей не нравились, быть милой и доброй, всегда в хорошем настроении, в опрятной и чистой одежде, дружить с правильными девочками. И повод для ругани, конечно, всегда находился. Ведь Стася была обычным ребенком, которому иногда бывает грустно, который получает тройки и двойки, который не всегда успевает выполнить все домашние дела и порой делает их из рук вон плохо – она была просто маленькой девочкой. Но однажды она выросла и в возрасте восемнадцати лет сбежала из дома.

Вернее, так называли ее уход родители – побегом. На самом деле Стася специально поступила в университет в другом городе, выбрала жизнь с чужими людьми в общежитии, а не с родителями в просторной трехкомнатной квартире. Стася начала нормально есть, перестала грызть ногти, у нее прошел тик верхнего века, выяснилось, что она очень хорошо поет, любит шутить и смеяться над шутками других людей. С удивлением она узнала, что нравится парням, а девушки хотят видеть ее среди своих подруг. Да, жилось непросто, но счастливо, и никто больше не называл ее «дерьмом».

Побег Стаси сильно ударил по отношениям Ирины Васильевны и Дмитрия Михайловича. Они были практически на грани развода. Каждый день собачились, ругались и выясняли отношения. Привыкшей спихивать всю домашнюю работу на дочь, Ирине Васильевне приходилось мыть унитаз, в который ходил муж, мыть посуду, из которой ел муж, гладить рубашки, которые носил муж, и так далее и до бесконечности. Убирать за мужем, которого она ненавидела. Дмитрий Михайлович же, столько лет «сидевший» на эмоциях, которые он получал от издевательств над дочерью, чувствовал что-то очень похожее на ломку. Ему будто выкручивали руки, выламывали кости, его мутило, а в голове все время стоял туман. Он пробовал отыгрываться на жене, но эффект был не тот. Как алкоголику вода никогда не заменит водку, так и Ирина Васильевна не могла заменить ему бессловесную Стасю. Жена огрызалась, да и сама могла хорошенько приложить в ответ, а уж за годы так натаскалась в издевательствах, что, пожалуй, превзошла своего учителя.

Иногда, в редкие минуты перемирия, они сидели на кухне и строили теории про Стасю. Что с ней сталось? Где она?

– Да понятно все, – вздыхала Ирина Васильевна, – молодая, грудь торчком, продает себя по углам, жить-то надо на что-то. Как заболеет чем или залетит, так приползет.

То, что Стася могла жить на стипендию и подрабатывать честным образом, им не то что не приходило в головы, они не могли и представить себе нечто подобное. В их фантазиях Стася обязательно должна была страдать – зарабатывать проституцией или торчать в каком-нибудь притоне.

Но шли недели, месяцы, а дочь так и не приползала. И тогда Ирину Васильевну пронзила чудовищная догадка, что Стася может быть счастлива, что она может жить – о ужас – спокойной и размеренной жизнью, когда самой Ирине Васильевне приходилось терпеть общество мужа, его злые нападки и ежедневные издевательства.

– Надо ее вернуть, – однажды сказала она Дмитрию Михайловичу за завтраком.

– А как? Она сюда больше не вернется.

– Значит, ей надо что-то пообещать. Чего не хватает молодежи?

– Не знаю, – признался муж. Ирина Васильевна брезгливо посмотрела на него:

– Да денег им не хватает, денег! Надо связаться с ней и пообещать ей деньги.

– И что, ради денег она снова будет жить с нами и бросит свою учебу? – недоверчиво спросил муж. Родители никогда не называли Стасю по имени, для них дочь всегда была «она» – безымянное существо.

– Учебу она уже, скорее всего, бросила, – уверенно заявила Ирина Васильевна, – жить, может, и не вернется, а вот приезжать регулярно будет. Деньги лишними не бывают.

И они начали операцию «Возвращение». Для начала нашли дочь в социальных сетях, вот она – улыбается на фото, довольная жизнью, пышущая молодостью. Ну, ничего, все это временно. Все уйдет с годами: и молодость, и наслаждение жизнью, и улыбка. Уж кому, как не им, это знать.

– Напиши ты ей, – предложила Ирина Васильевна.

– Почему я? – возмутился Дмитрий Михайлович. Он не хотел писать, для него написать первым дочери означало почти что унизиться перед ней, признать, что он где-то был не прав, что именно ему нужно это общение. Хотя на деле так оно и было. Ему нужно было снова ее мучить, он страдал, как страдают узники без пищи и воды.

– Потому что тебя она боится, – сказала жена, – вот увидишь, тебе она ответит.

Вместе они сочинили небольшое нейтральное сообщение и отправили его Стасе. Теперь оставалось только ждать.

По жизни Стася чувствовала свою неполноценность. Вокруг нее были друзья с обычными семьями, обычными родителями. Да, эти родители тоже иногда ругались на ее подруг, что-то им запрещали, иногда могли отобрать телефон или запретить пользоваться интернетом, но все-таки вели себя в пределах нормы. Без перегибов. У нее же все было не так. Негативные эмоции были всегда выкручены на полную мощность. Она знала: родители ее ненавидели, но не понимала почему. Долгое время она бунтовала, потом жила так, как они хотели – но результат был всегда один. Ее ненавидели, над ней издевались. Стася не понимала, что с ней не так. Почему именно ей достались такие родители, за что она родилась в такой странной жестокой семье.

Вырваться из нее было непросто, но она смогла: втайне подала документы в вуз другого города, втайне поступила, собрала вещи и уехала. Теперь она была свободной. Никто ее не обижал, никто не орал за мокрое полотенце, оставленное на столешнице, никто не обзывал «никчемной». Никто не врывался в ее комнату, не обыскивал письменный стол, никто не шарил по карманам ее куртки. И все-таки Стася скучала. Наверное, это был стокгольмский синдром. Так говорила ее новая подруга по университету, с которой они делили комнату в общаге. Только ей Стася решилась рассказать про своих родителей все. Ульяна сперва как будто бы не поверила: разве бывает такое, чтобы родители нисколечко не любили своих детей? Зачем тогда им дети? Вы же не заводите щенка, если терпеть не можете собак, или, допустим, у вас аллергия. Стася тогда рассмеялась:

– Точно, у них аллергия на меня.

Но потом, чем больше Ульяна общалась с новой подругой, чем больше слушала ее рассказы про прошлую жизнь в отчем доме, тем сильнее убеждалась: Стася не врет. Слишком она была травмирована, слишком неуверена в себе, слишком закомплексована. Уж Ульяна-то в этом немного разбиралась. Она сама пережила издевательства со стороны одноклассника в шестом классе, после чего увлеклась психологией отношений.

– Слушай, Стася, я нашла! – радостно размахивая книгой, забежала Ульяна в их комнату. – Вот книжка про токсичных родителей. Я уже прочитала введение, тут один в один про твоих! Скорее всего, твой отец психопат, а мать – нарцисска.

– Превосходно, – с грустной улыбкой ответила Стася, – и что же мне делать?

– Для начала прочитать эту книгу, а потом никогда-никогда с ними не общаться.

Но Стася поступила ровно наоборот: она отложила найденную Ульяной книгу, зато открыла сообщение от отца.

Стася не просто скучала по родителям, в душе она хотела, чтобы они изменились. Поняли, что поступали с ней мерзко и несправедливо, признали свои ошибки и стали наконец нормальными людьми. Да, детство уже не вернуть, но можно сейчас, пока еще не поздно, попытаться выстроить отношения. Стасе очень хотелось им верить, хотелось тепла, которого ей они так и не дали. Хотелось иметь за спиной надежную стену, а не падать все время в пропасть. Поэтому она, прочитав сообщение, поверила им, дала шанс и приехала на выходные в гости.

Поначалу родители вели себя осторожно. Да и Стася сидела напряженно, готовая в любой момент сорваться с места и выбежать вон из квартиры. Для Ирины Васильевны стал неприятным открытием тот факт, что дочь все еще учится в университете и даже получает стипендию. Также противно ей было понять, что Стася не живет по притонам, не выглядит болезненно, носит модную стрижку и чистую одежду. «Наверное, ее кто-то содержит, не иначе. Нашла себе старого папика», – подумала мать, но вслух сказать пока поосторожничала.

Дмитрий Михайлович же теперь в лице дочери увидел не бессловесную девочку для морального уничтожения, а соперницу. Ему стало важно доказать и себе, и ей, что она ничего не стоит, что все ее достижения и радости – пыль, пустой звук, что никогда она не взлетит и не покорит те вершины, которые в свое время покорил он, и уж тем более не сможет его превзойти.

– А напомни, на кого ты учишься? – ехидно спросил он.

– Я хочу стать учителем младших классов, – честно ответила Стася.

– Прибыльная профессия, ничего не скажешь, – заметила мать.

Дмитрий Михайлович с усмешкой покосился на жену и сказал:

– Ну, чего ты говоришь. Все верно она делает. Помнишь такую фразу: кто ничего не умеет, учит других! Вот так и она. Все верно, все верно.

Стасю будто ударили по лицу, щеки ее покраснели, захотелось плакать. И на что она рассчитывала, дура? Что произойдет счастливое воссоединение семьи, что они признаются в своей неправоте, что попросят прощения, все обнимутся и заплачут всепрощающими слезами? Так это только в кино так бывает. В индийском.

– Ну, чего притихла? – продолжил отец. – И какие предметы изучают учителя младших классов? Лепку из пластилина? Как составить гербарии? Художественную резку по цветному картону? Чего молчишь-то, учителка?

Стася сидела, будто загипнотизированная им, будто ей снова пять лет, и отец кричит на нее за то, что она слишком громко хлопнула дверью. Но вот ей восемнадцать, она свободна, она тут больше не живет, а все равно не может ни ответить ему, ни защитить себя, ни даже встать и уйти из этой проклятой квартиры. Стася закрыла лицо ладонями, ей захотелось исчезнуть, испариться, просто перестать быть, как тогда, в тринадцать, когда она пыталась порезать себя. Но родители так и не заметили неумелых белых повязок из бинтов на руках дочери. Весь месяц, что заживали раны, они находились с ней рядом, каждый день были в ее жизни, но так и не задали ни одного вопроса про порезы.

– Ну, хватит, – сказала мать, но обращалась она не к мужу, а к дочери, – мы пообедать хотим, а не на сцены смотреть.

– Верно мать говорит. Хотели бы посмотреть на актерскую игру, пошли бы в театр. Возьми себя в руки и не порть никому настроение.

Но Стасе кусок не лез в горло. Она вяло размазывала склизкое, безвкусное и давно остывшее картофельное пюре по тарелке и наблюдала за тем, как перемигиваются ее родители, думая, что она не видит. Тягостное молчание за столом прервала Ирина Васильевна:

– Мы тут вот что подумали. Давай-ка ты не ерунди, а возвращайся домой. У тебя есть дом! И собственная комната. Нечего жить по общежитиям, ничего хорошего там нет. Небось, уже мальчиков да выпивку попробовала?

– Ничего я не пробовала, – мрачно сказала Стася.

– Не хами матери, соплячка, – пользуясь случаем сказать гадость, произнес отец.

– В общем, – продолжила мать, – возвращайся-ка ты домой. Чего-то ты хотела себе доказать, ну доказала, наверное. Пора за голову браться. И профессию нормальную найти, и в университет перевестись, хороший, конечно, в нашем городе. Ну почти год потерян – да, это плохо, конечно. Целый год из жизни! А ты ведь уже не девочка, в твоем возрасте год потерять – чудовищная ошибка. Но пока это поправимо. Так что давай собирай вещи и возвращайся.

Пока родители выжидающе смотрели на нее, Стася не знала, что делать: ей одновременно хотелось и плакать, и смеяться. Ей нравилась ее новая жизнь, впервые она не боялась приходить домой, возвращалась в свою уютную комнату и не ждала очередной ссоры. У нее появились друзья, появилось время, которое она с удовольствием тратила на себя, а не на бесконечное намывание линолеума в родительской трешке. Она обожала преподавателей в университете и еще не пропустила ни единой пары. Ее ногти стали ровными и красивыми, а головные боли прошли. Она хорошо спала и хорошо ела. Готова ли она променять все это и на что? Чтобы вернуться туда же, где ей не давали жить, не давали быть собой, где нельзя было вздохнуть, чтобы не получить очередное оскорбление? Да, Стасе впору было рассмеяться им в лицо. Но она не могла. Лицевые мышцы словно бы парализовало. Стася потерла руки и удивилась, какие они холодные. Из нее будто бы высасывали жизнь, пока она сидела здесь с родителями за кухонным столом.

Стася замотала головой.

– Что это значит? – зло спросил отец. – Говори по-русски, чего машешь головой, как лошадь?

– Нет, – хрипло ответила она, – не вернусь. – Стася нашла в себе силы встать изо стола: – Спасибо за… хм… обед, но мне пора. Мне еще заниматься надо.

– Да чем заниматься-то? В твоей шарашке? Это даже не университет, а так, шарага, – скривился Дмитрий Михайлович, хотя сам с трудом окончил заочное отделение одного из заурядных вузов, который никогда не занимал никакие престижные места и не входил в списки лучших.

– Денег не дадим, – отрезала мать. Она была уверена, что дочь приехала за материальной помощью, что именно это привело ее сюда, и, отказав ей в деньгах, мать сможет причинить еще больший ущерб.

Стася удивленно на нее посмотрела, она и думать забыла, что в сообщении родители посулили ей денежную помощь. «Да засуньте себе ваши деньги», – подумала она, но сказать, конечно же, не решилась.

Она вышла в коридор и спешно собралась. Родители, будто не веря тому, что происходит, все не выходили из кухни. Они ждали, что дочь образумится, вернется, поплачет и попросит прощения. Но вот хлопнула входная дверь. Стася ушла. Дмитрий Михайлович стукнул кулаком по столу – он считал этот жест своим фирменным – и грозно посмотрел на жену:

– Это ты виновата.

– А что я? Это ты начал расспрашивать ее про учебу.

– Она теперь точно не вернется.

– Вернется как миленькая. Еще как вернется! – сказала Ирина Васильевна. – Надо просто действовать по-другому.

И пусть родители не добились своего в тот раз, но оба впервые за долгое время спали непрерывным, сладким, почти детским сном. Стася же после возвращения от них заболела загадочным вирусом и целых два дня даже не могла подняться с кровати. Верная подруга Ульяна варила ей куриный бульон и приносила постные булочки из университетской столовой:

– Не буду говорить тебе, что я говорила. Но все-таки скажу! Стась, больше не общайся с ними и прочитай, пожалуйста, книгу, которую я тебе принесла.

Стася кивала, пила куриный бульон, а когда окончательно поправилась, начала чтение книги.

Книга и правда оказалось полезной и помогла, по крайней мере, на какое-то время. Описанные в ней персонажи до боли в висках напоминали Стасе ее родителей: властные, жестокие, ни на минуту не сомневающиеся в своей правоте. Не способные чувствовать человеческое, они отрицали это и в других. Для них все люди были либо функциями, либо вещами. Стася прочитывала несколько страниц, откладывала книгу в сторону и плакала. А когда закончила, тут же заблокировала все контакты родителей и даже те фейковые страницы, с которых они ей продолжали писать. Да, они по-прежнему ей писали, обещали помощь, деньги, только бы она приехала. О возвращении домой больше речь не шла, просто на выходные, погостить. И искренне удивлялись, когда так и не получали ответа.

– Надо поехать в этот ее университет к каком-нибудь декану да поговорить с ним, – предложила Ирина Васильевна.

– И что ты ему скажешь? Что она не хочет с нами общаться?

– Да! Нормальные дети общаются со своими родителями, а эта – нет. Сказать ему, что она проститутка. Пусть ее отчислят.

– На слово тебе никто не поверит, – возразил Дмитрий Михайлович, – тем более она теперь совершеннолетняя, – с сожалением добавил он.

И все-таки одним декабрьским днем прямо перед самым Новым годом и в разгар первой сессии Стаси родители заявились к дверям ее общежития.

– Не пущу, не положено, – встретили они решительное сопротивление со стороны вахтерши.

– Но мы ее родители! – возмутилась Ирина Васильевна. – Я на вас жалобу напишу.

– Пишите, – кивнула вахтерша, – могу ручку и бумагу даже дать. А внутрь я вас не пущу. Не положено. Видите, что на табличке написано?

«Вход только для студентов университета» – прочитали родители Стаси и – делать нечего – вышли обратно на морозную улицу.

Через час Стася возвращалась с очередного успешно сданного зачета, веселая, не подозревающая ничего дурного. И вдруг замерла, увидев знакомые силуэты. Сперва ей показалось, что она бредит, галлюцинирует от переутомления и недосыпа. Но нет, вот они стоят, настоящие. Несмотря на холод, Стасе стало невыносимо жарко, так жарко, что захотелось снять шапку и расстегнуть куртку. А затем сработали инстинкты, как у травоядного при виде хищника, и Стася поняла: надо бежать, где-нибудь спрятаться, пересидеть. Не будут же они караулить ее всю ночь? Стася развернулась и бросилась в противоположную от общежития сторону. Она забежала в небольшое кафе, взяла себе чай и принялась греть о кружку дрожащие тонкие пальцы. Нет-нет, она не готова, она не хочет. Почему именно сейчас? Решили испортить ей сессию, сломать ее в очередной раз. У Стаси зазвонил телефон, на экране высветилось имя подруги «Женя».

– Стаська, а ты где? Прикинь, к тебе родители приехали! Стоят тут на проходной, Валентина Петровна их не пускает. Сейчас, подожди, я им трубку передам, они тебе дозвониться не могут. Вот, держите.

Женя, конечно, ни в чем не была виновата, она же не знала о непростых отношениях Стаси с родителями. Но Стася все равно на нее разозлилась. Какого черта та полезла не в свое дело? Зачем позвонила, зачем вообще с ними заговорила? Зачем-зачем-зачем…

В трубке послышался елейный голос Ирины Васильевны. Стася очень хорошо знала этот тон, он был только для посторонних людей, когда мать хотела казаться доброй и милой женщиной.

– Стасюша, а ты долго еще? Мы с отцом совсем околели, ждем тебя уже целый час на морозе. Мы подарки привезли и на стол гостинцев, с Новым годом тебя хотим поздравить.

У девушки пересохло во рту. Она вспомнила строчки из прочитанной книги о том, что нельзя возобновлять общение, если вам плохо и больно. А Стасе было и плохо, и больно. Она не хотела возвращаться обратно в несчастное состояние, чувствовать себя слабой и почти что больной. Но все-таки ответила:

– Я сейчас приду.

А что ей было делать? Стася их пожалела: все-таки они приехали из другого города, мерзли на улице. Вдруг родители что-то поняли? Вдруг они все-таки изменились? Ведь не будут же они тратить свое время и силы на человека, которого ненавидят.

Стася быстро допила чай и пошла к общежитию. Все это время ее подруга Женя помогала Ирине Васильевне и ее мужу скоротать время ожидания, весело трещала про учебу, преподавателей, зачеты и экзамены, рассказывала про особенности быта в общаге. Ирина Васильевна рассеянно улыбалась:

– Надо же! Как интересно, – хотя ей было совершенно не интересно. – А как наша-то, сдает хоть сессию-то? – пренебрежительно спросила она.

Женя сделала круглые глаза и рассмеялась, подумав, что мать подруги решила пошутить:

– Конечно! Она у нас одна из лучших.

– Хм, – встрял в разговор Дмитрий Михайлович, – если уж она одна из лучших, страшно представить весь остальной сброд.

Женя осеклась и замолчала. Странные были они, родители Стаси. Какие-то недобрые, хотя вроде бы улыбались, чем-то веяло от них страшным, даже мурашки побежали по коже. Она почувствовала себя неуютно рядом с ними, захотелось поскорее уйти, а вот наконец показалась и Стася. Женя с облегчением помахала подруге рукой и сказала:

– Вот и она, а мне пора. Приятно познакомиться!

Женя впорхнула в здание общежития и скрылась за проходной.

– Ну, здравствуй, артистка, – сказала Ирина Васильевна дочери, когда та подошла к ним поближе, – на сообщения отвечать перестала, совсем нас забыла. Мы думаем с отцом, гадаем, жива ты или нет.

– Замерзли совсем, – добавил Дмитрий Михайлович.

Под их цепкими, колючими и внимательными взглядами Стася почувствовала себя практически голой. Она не знала, что ответить, и растерялась. Притворяться, что она обрадовалась их приезду, не было ни сил, ни желания.

– Пойдемте внутрь, – предложила Стася.

Она завела родителей на проходную и попросила вахтершу пропустить их ненадолго в ее комнату:

– Валентина Петровна, сделайте, пожалуйста, исключение. Они сюрпризом приехали, я даже не знала, поэтому пропуск не заказала заранее.

У Валентины Петровны Стася была на хорошем счету: всегда здоровалась, улыбалась, приветливая воспитанная девочка. Никогда она не видела ее пьяной, курящей или с парнями. И хотя родители Стати Валентине Петровне не понравились с первого взгляда, а своей интуиции та привыкла доверять, все-таки она их пропустила.

Вместе они поднялись на третий этаж, Стася открыла ключом дверь комнаты и впустила родителей. Хорошо, что Ульяна еще не вернулась с зачета. Отец поставил сумки на письменный стол и, заложив руки за спину, прямо так, в верхней одежде и грязной обуви, мерил шагами небольшое помещение. Остановился возле книжной полки, прочитал пару названий и громко резюмировал:

– Какая бредятина! И этому вас учат?

Стася села на свою кровать и молча наблюдала за ними. Она представила, что находится в медицинском кабинете и сейчас ей должны сделать какую-то болезненную процедуру. Да, будет неприятно, но скоро все закончится. Это просто надо пережить.

Мать сняла меховую шапку, расстегнула верхние пуговицы на шубе и огляделась:

– Значит, вот здесь ты и живешь.

Стася кивнула.

– Ну и хоромы, – сказала Ирина Васильевна, – вот на это ты променяла родительский дом.

– Пусть живет, – разрешил Дмитрий Михайлович, – набирается, так сказать, жизненного опыта. А то растили ее как мимозу в ботаническом саду, вот она нам и отплатила. Какая черная неблагодарность!

Стася молчала.

Ирина Васильевна заметила еще одну кровать в комнате:

– А тут кто спит?

– Ульяна, моя однокурсница. Она сейчас на зачете.

– Так ты еще и не одна тут живешь? – поразилась мать. Она тяжело вздохнула и сказала: – Значит, так. Давай договоримся. Ты нас разблокируешь, будем как-то общаться. Будешь к нам иногда приезжать, а мы тебя с отцом прощаем.

– Я подумаю, – важно вставил Дмитрий Михайлович, но жена махнула на него рукой.

– Мы с отцом тебя прощаем, – с нажимом повторила Ирина Васильевна, – но ты с нами держишь связь. Иначе хуже будет, помяни мои слова. Мы вообще к декану хотели пойти, поговорить с ним о тебе, но решили дать тебе шанс исправиться.

Стася не очень понимала, при чем тут их внутрисемейные отношения и декан Юрий Викторович, каким образом он связан с ее родителями и зачем вообще впутывать его в их дела. Но в одном она не сомневалась: при сильном желании родители могли испортить ей жизнь. Получалось же у них столько лет! Она кивнула, как бы подписывая контракт с дьяволом:

– Хорошо, я вас разблокирую.

– И будешь писать нам каждую неделю, – продолжила выставлять условия Ирина Васильевна.

– Хорошо, – бессильно согласилась Стася.

Мать наконец расслабленно выдохнула и начала доставать из сумки гостинцы:

– Вот тут перцы маринованные, вот тут аджика, такая остренькая. Вот колбаса, вот еще сыр, ну и баночка икры красной на новогодний стол.

Стася равнодушно смотрела на привезенные подарки. Острое она не ела, а на красные перцы у нее была аллергия. Об этом родители прекрасно знали и забыть не могли.

Перед уходом Дмитрий Михайлович еще раз окинул презрительным взглядом комнату и сказал:

– Ты хоть иногда убирай этот клоповник, противно находиться. И как ты тут живешь! Как была грязнулей, так и осталась.

Стася молча кивнула, ей уже было все равно, что бы отец ни сказал. Она вспомнила это чувство: безразличие к происходящему. Так она с детства ограждала себя от всего, что с ней происходило дома. Довольно рано Стася научилась как бы выключаться и не реагировать ни на обидные слова, ни на другие формы издевательства. Она знала, что грязнулей уж точно никогда не была и их с Ульяной комната именно что отличалась порядком от комнат других студенток.

Она проводила родителей до проходной и даже смогла им улыбнуться. Мать под внимательным взглядом Валентины Петровны неловко прижала дочь к себе и быстро отступила. Дмитрий Михайлович ограничился кивком и едва слышным «до встречи». Когда они наконец ушли, Стася сбегала наверх, взяла банку аджики и вернулась к Валентине Петровне:

– Вот, это вам.

– Ой, да что ты, Стасенька, да зачем.

– Просто так, подарок!

– Ну, спасибо тебе, милая. Что, внести твоих в список? Приедут еще? – поинтересовалась вахтерша.

– Надеюсь, что нет, – внезапно откровенно ответила девушка, – а если приедут, то вы их не пускайте.

Валентина Петровна понимающе кивнула и сжала тонкую руку Стаси:

– Не переживай, не пущу.

Перцы она отдала Жене, сыр и колбасу девчонкам из соседней комнаты. Икру – Ульяне. И как та ни уговаривала Стасю съесть хотя бы маленький бутерброд, Стася отвечала резким отказом. Она ничего не хотела брать у родителей, ни за что не хотела быть им должной даже в мыслях.

Впрочем, перемирие заработало. Стася раз в две-три недели писала родителям о своих делах, иногда брала трубку, когда звонила мать. Все их разговоры обыкновенно заканчивались плохо: Ирина Васильевна в чем-то ее обвиняла, Стася отключалась, чтобы не наговорить лишнего. Она еще пару раз даже приезжала к ним в гости: на 8 Марта и день рождения отца, оба праздника прошли ужасно. Дмитрий Михайлович устроил Стасе настоящий допрос, гонял по всевозможным темам от южнокорейской политики до теоремы Ферма, а когда убедился, что она, конечно же, ничего не знает, удовлетворенно обозвал «тупицей».

– И эти тупицы будут учить новое поколение детей! – упоенно кричал он из своей комнаты. – Куда катится этот мир! Да я бы ей и метлу в руки не доверил, а не то что младшеклассников.

Стася сидела на кухне, опустив голову, и мечтала поскорее уехать обратно домой. Теперь домом ей стало ее родное общежитие. Там она чувствовала себя счастливой, там могла свободно дышать. Каждый раз, навещая родителей, она задавала себе один и тот же вопрос: зачем? Зачем она продолжает это делать, зачем продолжала с ними общаться? И ответ никогда не находился. Так принято, так положено: дети навещают родителей, дети звонят родителям, дети терпят от родителей оскорбления. Да неужели? Стася хотела разорвать этот круг, но пока не находила в себе столько смелости.

– Ты что, поправилась? – Пока отец выкрикивал свои умозаключения по поводу печального будущего нового поколения, которому суждено расти под присмотром тупой идиотки его дочери, мать с осуждением разглядывала Стасю. – Надо контролировать свое питание, иначе кто на тебя посмотрит? Вот поэтому до сих пор и нет парня у тебя. Нет, ты встань, встань. У тебя же уже пузо выросло! А ты на меня посмотри, мне почти пятьдесят, и какая у меня фигура.

Стася покорно вставала, сгорбленная и какая-то вся согнутая, сломанная, она действительно выглядела потолстевшей. Но вот удивительное дело: стоило ей выйти за порог родительской квартиры, плечи ее сами собой расправлялись и тут же исчезала складка в области живота.

Молодого человека у Стаси действительно не было. Но не потому, что она была некрасивой или никому не нравилась. Нравилась, и обладала не только красотой, но и обаянием, и даже определенной харизматичностью. Была весела, общительна и умела шутить – а эти качества всегда притягивают противоположный пол. Дело в том, что это ей никто не западал в душу, ни с кем не хотелось проводить время наедине, ни по кому она не тосковала и ни о ком не мечтала. Пока в конце первого курса в центре города на прогулке с Ульяной не встретила Ваню.

На улице с ними, двумя молодыми симпатичными девчонками, знакомились и раньше. Но никому Стася не оставляла свой настоящий номер. Так, только флирт, смешки, а дальше – прощание, чтобы не встретиться никогда. Но Ваня оказался единственным, кто тут же, после диктовки выдуманных из головы цифр, решил набрать номер прямо при Стасе. Она засмущалась, покраснела и призналась, что обманула его.

– Настолько не понравился? – улыбнулся Ваня.

И вот эта его простая открытая улыбка, добрый взгляд, умеренная настойчивость без лишней агрессии – все это покорило Стасю. Они начали встречаться. И время было подходящее: скоро кончилась сессия, у обоих появилось свободное время, несмотря на то, что девушка устроилась на полставки в японский ресторан, который работал только на доставку. Рабочая смена длилась с двенадцати до шести, а потом Стасю встречал Ваня, и они шли гулять, или в кафе, или в кино. С ним было легко, приятно и безопасно. Ваня не распускал руки, но нежно заботился. Всегда-то у него при себе были зонт, бутылка воды и пачка Стасиного любимого печенья. Так незаметно пролетело то лето.

Родители Стаси почуяли, что в дочери что-то изменилось. Как акулы чувствуют кровь в соленых морских водах, так и они тут же заметили изменения: слишком Стася стала беззаботной, слишком легко относилась к их словам, вечно витала где-то в облаках, мечтательно улыбаясь экрану своего телефона. Они пытались расспрашивать, особенно наседала Ирина Васильевна, но Стася отнекивалась, уходила от ответа и переводила разговор на другие темы.

– А закончится все тем, что она залетит и вернется сюда с младенцем в подоле, – пророчествовала мать.

Эти фантазии и пугали, и радовали Дмитрия Михайловича. С одной стороны, он терпеть не мог детей и тот дискомфорт, который они привносили в жизнь взрослых родственников. А с другой, появление нового младенца означало новую подпитку его психопатической личности. Он мог совершенно безнаказанно калечить очередного малыша. От этой мысли Дмитрий Михайлович прямо-таки расцветал и всерьез ждал момента, когда брошенная и беременная дочь поскребется в их дверь. Но этого так и не произошло.

В конце лета Ваня пригласил Стасю за город в гости к своим родителям. Официальный повод – день рождения его бабушки. Неофициальный, конечно же, смотрины. Стася легкомысленно согласилась, а потом извела себя тревогой и переживаниями.

– Там будет вся его семья, – говорила она Ульяне, кусая губы, – и зачем я на это подписалась.

– Ну будет и будет, – успокаивала ее подруга, – чего тебе бояться? Ты красивая, умная, молодая. Ты обязательно им понравишься.

– А если нет? – нервничала Стася.

– Ну и пошли они тогда, значит, ничего они в людях не понимают.

Стасю на эту встречу собирали, что называется, всем этажом. Кто одолжил кофту, кто духи, а кто сумочку. Накрасили и причесали. Стася блистала, как редкий бриллиант в правильной оправе. Ульяна развела руками, глядя на нее:

– Если это им не понравится, то я уже не знаю…

Заехавший за ней Ваня тоже заметил, что его девушка выглядит по-особенному прекрасно. Стася забеспокоилась:

– Что? Слишком? Перестаралась?

– Нет, что ты! – заверил ее он. – Ты выглядишь потрясающе.

До этого дня Стася никогда не знакомилась с целой новой семьей. Внутренне она настроилась держать оборону, не впервой ей отвечать на неприятные вопросы, терпеть ехидные шутки и злые насмешки. Чем ближе они подъезжали к дому Ваниной бабушки, тем сильнее скручивалась нервная пружина внутри нее. Однако переживала она совершенно напрасно. Приняли ее не то что хорошо, а словно давно потерянную родственницу, по которой все тосковали и скучали, но вот она нашлась – давайте праздновать.

Стасю нежно обнимали, расцеловывали в обе щеки, то и дело говорили комплименты: подмечали и ее красоту, и скромность, и умение посмеяться. Стася расцвела, как растение, которое долгое время мучилось от жажды в пустыне, но вот прошел дождь – и оно снова зазеленело. Она бесконечно удивлялась семье своего парня: почему они с ней так милы, и все ждала какого-то подвоха, но потом расслабилась и приняла их хорошее отношение к себе. Поверила, что достойна этого, достойна восхищения и любви.

После той поездки последовало еще несколько: на день рождения мамы Вани, потом на еще какой-то семейный праздник, а затем просто так, провести выходные на природе, отдохнуть от городской суеты. Стася ждала этих вылазок, ей нравились новые в ее жизни люди, она с наслаждением слушала их рассказы, всматривалась в их простые и приятные лица, неуловимо похожие на Ванино. Именно они показали ей, какой может быть семья, вернее, какой должна быть семья – поддерживающей, любящей, «безопасным местом», где ты чувствуешь себя собой, не боишься и не стыдишься этого. В одну из таких поездок, лежа ночью без сна на кровати, Ваня неожиданно серьезным и даже печальным тоном спросил Стасю:

– А почему ты не познакомишь меня со своими родителями? Меня уже и мама, и бабушка спрашивают. Вроде же все у нас хорошо и серьезно.

Его слова пронзили Стасю как десятки отравленных индейских стрел – и каждая попала точно в цель. Положа руку на сердце она и не думала знакомить его с родителями, даже не считала нужным проходить этот этап и честно не подозревала, что для Вани и его семьи это настолько важно. Конечно, она мечтала о дальнейшем их совместном будущем. Строила смелые планы на свадьбу, когда-то потом, когда они оба окончат свои университеты, найдут приличные работы, снимут жилье… Ее родители никогда не мелькали в этих фантазиях, никогда в них не появлялись, они были где-то там, в параллельной Вселенной, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не должна пересечься с Вселенной Вани.

Стася сказала:

– Конечно, у нас все хорошо и серьезно. Просто у меня сложные отношения с ними. Они меня, мягко говоря, не очень-то любят.

Ваня недоверчиво посмотрел на нее и задал вопрос, который разбил сердце на миллионы осколков:

– А что ты такого им сделала?

Стася в ужасе уставилась на Ваню и с кристальной ясностью застывшей утренней росы на паутине в лесу осознала, что вряд ли у них что-то получится. Ваня просто не был в состоянии понять, каково это: жить, когда тебя не то что не любят, а ненавидят собственные родители. Ваня, хороший, милый, порядочный мальчик из приличной любящей семьи, он был другого сорта, другой породы.

– Понимаешь, – позже рассказывала Стася Ульяне, – это как скрестить бродячую собаку и тигра – невозможно!

– Надеюсь, под тигром ты имеешь в виду себя, – комментировала подруга.

И все-таки разрывать отношения с Ваней Стася была не готова, непросто ей было отказаться от его любви – а он-то точно ее любил, – от семейного счастья, которое она однажды распробовала и теперь смаковала в каждый приезд в гости к Ваниной бабушке. Поэтому Стася пообещала, что в ближайшее время устроит это знакомство, которого так жаждали Ваня и его семья.

В погожую октябрьскую субботу, когда солнце еще пригревало по-летнему, но деревья уже приобрели красно-оранжевый окрас, Стася и Ваня приехали к ее родителям. Те, разумеется, знали о предстоящем визите. Ирина Васильевна накрыла богатый стол, по такому случаю купила красной рыбы и приготовила салат из настоящего мяса краба, но не удержалась и переусердствовала: добавила в него горьких огурцов и ядреного лука, поэтому салат оказался несъедобным. Дмитрий Михайлович надел свой лучший костюм. Встречу с парнем дочери они однозначно восприняли как сватовство, хотя о женитьбе ни Стася, ни Ваня пока не говорили между собой, встречались они для этого слишком мало – пять месяцев.

С первого взгляда ни матери, ни отцу Стаси Ваня не понравился. Слишком был хорош. По его уверенному рукопожатию, открытой улыбке и прямому взгляду было ясно: это парень из крепкой семьи, такого карася голыми руками не взять, обидными словами не задеть, ухмылками и смешками из себя не вывести. Не такого ожидали увидеть они рядом с дочерью.

Ваня еще не успел поднести ко рту вилку с едой, как из родителей Стаси посыпались один за другим вопросы:

– И на кого же ты учишься? А кем ты работаешь? А кто твои родители? А где вы живете?

Ваня смело, как Дон Кихот, отбивался от них, отвечал непринужденно и честно. Тогда Ирине Васильевне пришлось подключить тяжелую артиллерию:

– Ванечка, а подскажите, какого вы роста?

– Метр шестьдесят пять, – ответил Ваня.

Ирина Васильевна переглянулась с мужем и насмешливо посмотрела на дочь:

– Значит, вы практически одного роста. Ну да, это не проблема, конечно. Она может отказаться от каблуков. И так все время бегает в кедах. Но все-таки для мужчины это поразительно мало, – добавила она таким тоном, будто у Вани внезапно нашлось неизлечимое заболевание.

Стася почувствовала злость невероятной мощи и была готова прямо тут, за столом, надавать матери звонких пощечин. Ей было обидно за Ваню, он совсем не заслуживал такого обращения. Но тот словно и не заметил ехидства в словах Ирины Васильевны.

– А у нас в семье все невысокие. Мама – метр шестьдесят, папа – как я. Вот и Стася такая же, отлично впишется, – он попытался пошутить, но никто не отреагировал на его слова должным образом. Дмитрий Михайлович так и вовсе замер, не зная, как говорить с новоявленным парнем дочери.

– Насчет впишется – это мы еще посмотрим, – сказала Ирина Васильевна, – а пока вот подумайте над аппаратом Илизарова. Слышали про такой, Ванечка? Там человеку сначала ломают кости, когда ставят этот аппарат, придется, конечно, помучиться несколько месяцев, зато потом, говорят, прекрасный получается результат – до плюс десяти сантиметров!

– У Вани и так все хорошо с ростом, – попыталась возразить Стася.

– Не перебивай мать! – наконец нашелся Дмитрий Михайлович и не упустил возможности рявкнуть на дочь.

Ваня от неожиданности вздрогнул, но быстро взял себя в руки:

– Спасибо, конечно, за совет, Ирина Васильевна, но меня все устраивает. И Стасю тоже.

– Да ее и черт лысый устроит, – расплылся в мерзкой улыбке Дмитрий Михайлович, – лишь бы из общаги сбежать. Бывали мы в ее комнате, настоящий клоповник!

– Ты мне не говорила, что у вас есть клопы, – удивился Ваня.

– Потому что их нет, – грустно ответила Стася, она уже успела сотню раз пожалеть, что не наврала Ване, а надо было! Надо было сказать, что она сирота, что ее родители умерли много лет назад, тогда бы отпала необходимость этого ужасного знакомства. В голову пришла жуткая мысль: в следующий раз так и сделаю. Стася была уверена, что после этой встречи Ваня непременно ее бросит. И они действительно расстались спустя месяц, только не так, как она себе представляла, и не по той причине, о какой могла бы подумать.

– Не по Сеньке шапка! – сказала Ирина Васильевна, когда за дочерью и ее ухажером закрылась входная дверь. – Поматросит и бросит, это ясно как божий день.

– И где она такого нашла, – поддакивал Дмитрий Михайлович, – карлика какого-то. Сидит, чего-то бубнит. Маменькин сынок.

– Ну, что ты, не понимаешь, что ли, – сказала жена, – такие, как наша, таким, как этот Ванечка, нужны только для постельного опыта. Сейчас он набалуется и даст ей отставку, вот увидишь.

Но вышло так, что отставку ему дала сама Стася. Первые несколько дней ни она, ни Ваня не обсуждали недавнее «сватовство». Стася боялась, а Ваня вел себя как ни в чем не бывало. А потом они снова поехали в дом его бабушки, и вечером, сидя у тлеющего костра после вкуснейшего ужина, Ваня вдруг предложил:

– Надо теперь наших родителей между собой познакомить. Как думаешь, они смогут приехать сюда в следующие выходные?

Стася, хотя и ничего не пила в тот момент, почувствовала себя так, будто чем-то поперхнулась. Будто ей не хватило воздуха, она так сильно закашлялась, что обеспокоенному Ване пришлось слегка похлопать ее по спине. Когда Стася отдышалась, она серьезно посмотрела на Ваню и спросила его:

– А вот когда мы были у них дома, ты ничего-ничего не заметил?

– А что я должен был заметить? – удивился он.

– Да они же над тобой издевались! Высмеивали нас с тобой постоянно.

– Когда? Не понимаю, о чем ты говоришь. По-моему, хорошо посидели.

– А эти фразочки моей матери про аппарат Илизарова, про твой рост? А мой отец с его расспросами? «Кем ты станешь», «Кто твои родители»?

– Они просто волнуются за тебя, вот и расспрашивали. А про аппарат Илизарова, мне кажется, твоя мама говорила несерьезно.

Стасе впервые захотелось его стукнуть, схватить за куртку и трясти до тех пор, пока бы он не прозрел, пока все кусочки пазла в его голове не встали бы на место, и он бы не понял то, что ей было очевидно.

– Ох, Ваня. Я же тебе говорила, они меня ненавидят. А значит, и тебя примут плохо. Все, что связано со мной, их бесит и раздражает.

– То есть ты хочешь сказать, что я им не понравился? – Ваня выглядел обескураженным и сильно расстроенным. Он-то был уверен, что та встреча прошла прекрасно, и успел об этом радостно сообщить своей семье. А тут вот оно что.

– Да какая разница, понравился или нет. Они к тебе будут скоро так же относиться, как всю жизнь относятся ко мне. Плохо! Отыщут в тебе слабые стороны, какие-то твои больные места и станут туда давить, ковырять там, пока ты не сломаешься. Вот что им нужно. Чтобы ты сломался.

Ваня посмотрел на раскрасневшееся лицо Стаси так, словно видел впервые. Кто она, его девушка? Почему она говорит такие вещи про самых близких людей? Ему, выросшему в атмосфере любви и тепла, понять все это было невозможно. Проще было обвинить Стасю, что это она какая-то не такая, что с ней что-то не так, и тогда отношение родителей к ней еще можно было объяснить.

– Стась, ну что-то ты должна была сделать, – мягко сказал Ваня, – не могут же родители на пустом месте вот так поступать со своей дочерью. Уж мне-то ты можешь сказать. Может быть, ты плохо училась или что-то такое сделала в прошлом? Мне-то все равно, я тебя люблю и буду любить, даже если ты мне сейчас расскажешь нечто ужасное.

Стася грустно посмотрела на парня, а затем молча уставилась на догорающие угли. Говорить что-либо было бесполезно, она это отчетливо понимала. Они были из разных миров, он был из Вселенной Вани, она – из Вселенной Стаси и ее родителей, и ни в какую другую ей никогда не выбраться.

Ее молчание Ваня принял за неготовность к откровенности, поэтому просто накрыл плечи девушки теплым пледом и остался сидеть рядом. А через три недели Стася его бросила.

Она могла бы оставить его и тогда у костра или на следующий день – было ясно, что они никогда не смогут построить семью, у этого автомобиля крутились только два колеса, но ей нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли об их разрыве, приучить себя жить без Вани, без его заботы, любви и той нежности, которую он дарил ей последние полгода.

Расставание стало для него шоком. Он никак не мог понять, что сделал не так, где оплошал, когда успел обидеть Стасю. На все его вопросы она не отвечала, твердила только одно: «Так будет лучше для всех». Для кого всех, если он страдал и видел, видел же по ней, что и она страдает? Ваня сделал несколько попыток примирения, все они закончились ничем. Поначалу искал встреч, бомбардировал сообщениями, но довольно скоро попал в черный список. Несколько недель он чувствовал себя больным и слабым, пока его мама, мудрая и спокойная женщина, не нашла подходящих, даже исцеляющих слов:

– Стася – умная девушка, если она тебе сказала, что так будет лучше, значит, действительно и для нее, и для тебя так будет лучше. Уважай ее мнение и не преследуй больше.

Так Ваня исчез из жизни Стаси. И снова ее родители, как охотничьи псы, моментально почувствовали, что что-то поменялось. Буквально через два дня после разрыва в телефонном разговоре у Ирины Васильевны словно что-то щелкнуло в голове, и она решила спросить:

– А что же ничего не слышно про Ванечку? Неужели послушал меня и лег на операцию по увеличению роста?

– Мы разошлись.

– А-а, он тебя бросил?

– Бросил, – сказала Стася, чтобы избежать лишних расспросов.

– Ну этого и следовало ожидать, – довольно ответила мать, – не твоего полета птица.

Тоску по Ване и их отношениям, а также освободившееся время Стася решила направить в продуктивное русло и плотно занялась изучением английского языка. В университете его преподавали откровенно слабо, а Стасе хотелось овладеть хоть одним иностранным. Для чего – она и сама не знала, мысль о том, что она когда-нибудь пересечет границы и окажется в другой стране, казалась ей нереальной, но вот смотреть фильмы и читать книги в оригинале или понимать, о чем поют любимые артисты, – это да, в это Стася поверить могла. Больше она решила ни с кем не встречаться, а только учиться. Ульяна иногда вытаскивала подругу в гости или на концерты, но Стася посещала все мероприятия с таким выражением лица, что пугалась собственного отражения в зеркале – настолько суровым оно было.

Через полгода она успешно сдала международный экзамен по английскому языку и получила сертификат, подтверждающий ее знания на уровень B2. Стася и сама не понимала, что на нее нашло, когда она вдруг рассказала об этом матери. Ирина Васильевна помолчала какое-то время, потом крикнула Дмитрию Михайловичу:

– Отец, слышишь, у нас-то в семье англичанка завелась!

– Что? Ты о чем? – не понял ее муж и подошел к Ирине Васильевне.

– Да, говорю, англичанка теперь у нас есть. Она говорит, что сертификат какой-то получила, английский теперь знает.

Дмитрий Михайлович слегка дрожащей рукой, в большей степени от ярости, чем от волнения, выхватил телефонную трубку и произнес:

– Хэллоу, хау ду ю ду?

Затем, не дожидаясь ответа, передал трубку обратно жене и с гордым видом прошлепал обратно в комнату.

– Во! – сказала довольная Ирина Васильевна. – Отец-то у нас, оказывается, тоже английский знает. Наверное, его легко выучить, раз даже он шпарит.

– Легко, – согласилась Стася, она уже привыкла соглашаться со всем подряд – так было проще разговаривать с ними.

– А я в школе три года учила немецкий. Вот это действительно сложный язык. Сейчас уже, конечно, ничего не вспомню, но там так просто, как ты английский, не выучишь. Там мозги нужны.

– Конечно, – снова согласилась дочь.

– Вот то-то же.

Тем летом родители Стаси осуществили свою давнюю мечту и купили дачу. Случилось это событие в начале июня, и какое-то время они не говорили дочери о своем приобретении. Огорошили ее внезапно, подловили так, что Стася не смогла ничего придумать и ей пришлось согласиться приехать на весь июль, чтобы провести свой отпуск с ними. Стася заранее знала, что ничем хорошим эта поездка не закончится, но даже и представить себе не могла, насколько в действительности все будет ужасно.

Первые три дня Стася только и делала, что отмывала старый дачный домик. Дмитрий Михайлович, по своему обыкновению, ничего не делал, только ходил с молотком в руках и старательно изображал бурную деятельность. Ирина Васильевна же занималась тем, что стояла над душой дочери и маниакально следила за каждым ее движением:

– Вот тут пропустила, вот смотри, тут грязно! Ну кто так моет полы?! Разве я тебя так учила мыть? Господи, за что меня наградили такой безрукой дочерью! Ну вот же, вот грязь. Давай перемывай заново.

Стася знала, что спорить бесполезно, поэтому безропотно снова наливала воду из колодца в ведро и мыла полы в ледяной воде. Водопровода на даче еще не было. А когда она, потная и уставшая, хотела принять летний душ, то выяснялось, что Дмитрий Михайлович изволил сделать это до нее и извел на себя всю нагревшуюся за световой день воду в черном баке.

Почему Стася не уехала на первой же электричке – она и сама понять не могла. Хотелось как-то помочь родителям. И через эту помощь заслужить их если не любовь – ну что за глупое слово, – то хотя бы признание. Напрасные надежды. Все это уже было: пятерки в школе, безупречное поведение, тяжелый домашний труд не по возрасту – все что угодно, лишь бы заслужить доброе слово, хотя бы одно. И снова Стася делала одну ту же ошибку, снова хотела верить, что что-то в их отношениях можно исправить, доказать родителям, что она достойна их любви. Но, как всегда, чем больше она старалась, тем слабее и уязвимей была для них.

Когда дом был отмыт, Ирина Васильевна взялась за обустройство двора. Выдала Стасе ржавые садовые ножницы и велела стричь ими траву.

– Чтоб был газон, как в Англии!

Это тупое и бесполезное занятие ужасало Стасю – провести весь день на четвереньках, чтобы подстричь траву, которая через два-три дня снова поднимется.

– Может быть, купить газонокосилку?

– Ну, купи. Деньги есть? – усмехнулась мать. – Давай за работу!

И Стася принялась. Уже через час у нее нестерпимо болело все тело: руки, ноги и особенно спина. Мать с отцом носились по участку туда-сюда, но чем именно они были так заняты, оставалось загадкой – результата их трудов не было и в помине. Где-то в полдень Ирина Васильевна позвала дочь:

– Помоги мне приготовить обед! Не все же я должна на вас батрачить.

Стася выпрямилась и поняла, что завтра она вряд ли сможет даже встать с постели. На кухне мать приказала ей почистить картошку и отварить невкусные дешевые сосиски. Сама она нарезала огурцы для салата. Ирина Васильевна терпеть не могла готовку главным образом потому, что терпеть не могла свою семью. Любое движение в пользу дочери и мужа она считала собственным унижением, поэтому всегда готовила невкусно и плохо. Если делала пюре, то из недоваренной картошки с твердыми комками. Если жарила котлеты, то из самого дешевого мяса, и держала их на сковородке так долго, пока не образовывалась черная корка. Потому-то Стася долгое время оставалась худой, почти прозрачной, еда ее не интересовала, она не знала, как питаться вкусно и разнообразно, пока не стала жить самостоятельно и готовить для себя.

Обед проходил в привычной атмосфере холодной войны. Все ели молча, лишь изредка кидая друг на друга настороженные взгляды. Наконец молчание прервал Дмитрий Михайлович:

– А ты знаешь, как по-английски будет «дача»? – надменно обратился он к дочери.

От внезапности вопроса Стася слегка растерялась, но потом ответила:

– Country house?

– Чего? – зло рассмеялся отец. – Какой еще «кантри хаус»? Кантри – это в Америке, стиль музыки такой, дура! А по-английски «дача» так и будет «дача», потому что это русское слово! Как космос и спутник. Тоже мне, английский она знает. Купила себе этот сертификат, да? Признавайся.

– Да, – с готовностью поддержала мужа Ирина Васильевна, – как-то странно. Такое слово элементарное и не знаешь.

От несправедливости обвинений, от усталости, от противных склизких сосисок, от тщетности собственных усилий Стася не выдержала и расплакалась. Довольный тем, что так легко, с пол-оборота, удалось довести дочь, Дмитрий Михайлович встал изо стола:

– Нечего реветь. Все тайное становится явным, а родители твои не дураки. Нас не проведешь! Посуду помой, хоть что-то полезное для семьи сделай!

Так и повелось: Дмитрий Михайлович подходил к дочери за день несколько раз, чтобы спросить, знает ли она перевод того или иного слова с русского на английский.

– Как будет «шкаф»? Какой еще «клозет», дура! Клозет – это туалет. А как будет «чашка»? «Кап»? Кап-кап – это мозги у тебя потекли, идиотка!

Под вечер, сидя на небольшой террасе, нарочито громко, чтобы его слова обязательно услышала дочь, Дмитрий Михайлович говорил жене:

– Да-а, совсем она английский не знает. Весь день сегодня ее проверял. Отвечает наобум какую-то чушь.

– А ты когда успел английский выучить? – поинтересовалась Ирина Васильевна.

– Да что его учить-то! Прочитал пару фраз в переводчике, все и стало понятно. Там и учить-то нечего. Только такие дуры, как наша, не могут освоить. А кичилась-то как! Сертификаты у нее! Тьфу, идиотка.

На другой день, когда Стася раздумывала, как бы незаметно собрать вещи и сбежать с ненавистной дачи, чтобы окончательно не разрушить свое здоровье и спасти остатки отпуска, на участок пришли соседи – муж и жена, оба улыбчивые, полные, похожие друг на друга, как двойняшки, на вид – ровесники родителей Стаси. Первыми они увидели именно ее:

– Доброе утро! Ой, как хорошо, когда есть помощница. У нас тоже дочка, только ее на дачу ничем не заманишь. Предпочитает город. Ну, это и понятно. В городе-то интересней, там подружки, приятели.

Стася рассеянно слушала соседей, кивала и все думала, как бы сегодня успеть на электричку. На разговор вышла Ирина Васильевна:

– Здрасти. Да уж прям помощница, так, больше делает вид, что помогает.

– Ну все равно хорошо, – сказала соседка, – с вами время проводит на свежем воздухе.

Ее позитив сразу же вызвал раздражение у Ирины Васильевны. Она не любила таких людей, радуются чего-то, смеются, во всем видят хорошее, когда и так понятно, что в жизни ничего хорошего нет и быть не может.

Но прогнать соседей было невозможно, надо быть вежливой и приятной, поэтому Ирина Васильевна «нацепила» свою добродушную маску и пригласила незваных гостей пить чай. Стася поняла: вот он, ее шанс незаметно улизнуть. Пока на кухне обсуждались погода да природа, она вбежала на второй этаж, под самую крышу, где была ее малюсенькая комната, и поспешно начала собирать вещи.

– Ваша-то где учится? – поинтересовалась соседка.

– Да что там она учится, – махнула рукой Ирина Васильевна.

– Нигде, что ли? – удивился сосед. – Хотя у молодежи сейчас это в моде. Может, и не нужно никакое высшее образование. Это только нам так в голову вдалбливали. А у них сейчас другое мышление – все бизнес делают.

– Где наша – и где бизнес! Ну скажете тоже, – рассмеялась Ирина Васильевна. – Учится она в шарашке какой-то. Хочет стать учительницей младших классов, можете себе представить?

На кухню зашел Дмитрий Михайлович, он услышал чужие голоса и тоже заинтересовался разговором.

– Доброе утро! Вы про нее, что ли, говорите? Ой, да полное разочарование. Вчера еще выяснилось, что она нас обманула. Придумала, что английский знает, я от нее весь день добивался, и оказалось, что ничего она не знает!

Соседи переглянулись и как бы отметили про себя, что им будет о чем посплетничать сегодня. Странными были эти новые соседи.

– Так, может, она учит еще, невозможно же все знать! Вот вам сколько времени понадобилось, чтобы выучить язык? – спросила соседка.

– Нисколько, я его не учил.

– Как же тогда вы дочь проверяли? – удивилась она.

– По словарю. Находил слово в переводчике и спрашивал у нее.

– Ха-ха, – засмеялся сосед, но тут же осекся под строгим взглядом жены.

– Ну а ваша чем занимается? – снисходительно спросил Дмитрий Михайлович.

– А наша Танечка окончила второй курс, психологом хочет стать, – с гордостью сказала соседка.

– Пф, психологом? Это же даже не профессия, – сказал Дмитрий Михайлович.

– Как это не профессия? Хорошая профессия, очень востребованная, – встал на защиту дочери сосед.

– Мое мнение таково: все эти новомодные психологи – шарлатаны! Вбивают в головы людям всякое, а те потом до конца жизни пьют таблетки и ходят к ним жаловаться на суровое детство. Мы вот выросли без психологов нормальными людьми.

– Ну, это спорно, – с легкой усмешкой сказала соседка, не уточняя, что именно она посчитала спорным: мнение Дмитрия Михайловича, или что он вырос нормальным человеком, или все сразу.

– А вы, простите, кто по профессии? – спросил сосед.

Дмитрий Михайлович будто раздулся от собственной важности и стал похож на рыбу фугу:

– Я инженер-электрик. И, кстати, всю жизнь работаю по полученной профессии, в отличие от большинства, которые непонятно зачем позаканчивали вузы, а стоят на кассах в супермаркетах.

Ирина Васильевна решила вмешаться в беседу, ей не хотелось производить дурное впечатление на соседей, ведь они только познакомились:

– Может, психолог и неплохо для девушки, потом все равно замуж выйдет и устроится. Наша-то уже товар порченый, у нее был парень, да бросил ее недавно.

– В смысле товар? – изумился сосед. – Вы вашу дочь что, продаете, что ли?

– Да нет же, я не то имела в виду, – затараторила Ирина Васильевна, – это просто такое выражение, когда говорят о порченых людях.

– И чем же ваша дочь порченая? У меня тоже были парни до замужества, ничего особенного в этом не вижу, не в девятнадцатом веке живем, – сказала соседка.

– Вы просто ее так хорошо не знаете, как мы, – отрезал Дмитрий Михайлович.

Наконец они смогли сменить тему, заговорили про удивительно засушливое лето, про то, как правильно обрезать усики у клубники и о других близких сердцу любого дачника вещах. Сосед заскучал, сперва долго рассматривал скудную обстановку кухни, потом бросил взгляд за окно и увидел неожиданное: по дороге к станции, нелепо пригнувшись, бежала с сумкой наперевес дочка новых соседей. Сперва увиденная сцена ему показалась даже забавной, он хотел было обратить на нее внимание родителей Стаси, но потом, опомнившись, передумал. Ему стало жаль бедняжку – подумать только, выносить ежедневно такое – а еще отчего-то захотелось позвонить собственной дочке Танечке, услышать ее веселый голосок и сказать, как он скучает по ней.

После того трусливого побега Стася, конечно же, была записана в бездельницы и предательницы. Ирина Васильевна по телефону пригрозила дочери, что та никогда больше не будет допущена на дачный участок, но в ответ услышала лишь радостное «с большим удовольствием». Никакие другие наказания не придумывались. Отлучить от дома? Так дочь и сама редко заглядывала в гости. Перестать общаться на какое-то время? И это тоже для Стаси не было большой бедой. Дмитрий Михайлович сказал жене:

– Ничего, еще к нам обратится, вот тогда все ей и припомним.

И Ирина Васильевна, и Дмитрий Михайлович привыкли всем друзьям и знакомым жаловаться на дочь, без устали перечисляли ее недостатки, что-то приукрашивая, что-то опуская в свою пользу. Знакомые им непременно сочувствовали, качали головами, ах, ну надо же, у таких солидных и приличных людей такая непутевая дочь! Они и сами, эти знакомые, рассказывали про своих детей всякое: кто-то грубил родителям, кому-то не давалась математика, кто-то кого-то ударил в школе – так, какие-то неурядицы, которые бывают в жизни каждого ребенка. Но потом эти жалобы от знакомых сошли на нет. Ирина Васильевна поражалась: почему раньше все ругали своих детей, а теперь только хвалят? Раньше можно было говорить про них всякое, а теперь только хорошее? Она и сама не заметила, как резко поменялось настроение окружающих. Будто бы все пересекли какой-то важный рубеж, а Ирина Васильевна с мужем так и остались за чертой.

Теперь в ответ на ее жалобы она получала не сочувственное понимание, а ловила на себе подозрительные взгляды. Словно это она, мать, была виновата в том, что Стаська не берет трубку, не ездит на дачу, не приезжает в гости на выходные, не знакомит с подругами и друзьями. Теперь все вокруг только и делали, что похвалялись своими детьми: а у меня окончила университет, а у меня нашел работу в столице, а у меня получила повышение, а у меня съездил за границу, а у меня приехал на неделю погостить. И ведь именно этими же детьми их родители были постоянно недовольны. Куда только это недовольство делось! Ирина Васильевна перестала понимать свое окружение. Как-то, снова жалуясь подруге на Стаську, в ответ она услышала:

– Что-то вы совсем девчонку замордовали.

– В смысле? – пораженно переспросила Ирина Васильевна.

– Да все вам с Димой не так. Не тот университет, не та профессия, не та внешность. Отстали бы вы от нее. Стаська ваша работает, учится, не выскочила замуж по малолетству, не родила и не повесила вам на шею. Да о такой дочери многие мечтают, – раздраженно продолжила подруга.

– О ком мечтают? О нашей? – У Ирины Васильевны вырвался нервный смешок.

– Да, о вашей, о вашей. Хорошая у вас девочка выросла, только вы одни этого не видите.

Скорее всего, подруга сошла с ума – решила Ирина Васильевна. Вот так незаметно наступает Альцгеймер. Вчера еще вполне адекватная женщина, а сегодня уже несет бред, не отдавая себе отчета.

Стася же после побега с дачи сократила общение с родителями до минимума: редкие звонки, односложные ответы. Ей стало легче. В начале третьего курса она устроилась администратором в вечернюю школу, чтобы набраться опыта и получить в резюме полезную строчку. Впервые в жизни она решила не рассказывать о таком важном событии родителям. И ничего не случилось. А еще она продолжала учить английский, хотя вдруг язык, который раньше ей нравился и приносил удовольствие, стал даваться с невероятным трудом. И дело было не в увеличившейся сложности. Как только Стася открывала учебник, перед ее глазами вставал образ отца, его злые пустые глаза, кривая усмешка, а в ушах эхом отдавались жестокие слова: «Как переводится “дача”? Да ничего ты не знаешь, дура! Ничего ты не знаешь!» Но каждый раз, борясь с собой, Стася продолжала учиться. А еще иногда она ходила на свидания. Ей только-только исполнилось двадцать, кто посмел бы упрекнуть молодую девушку в том, что ей хотелось любить?

Теперь она предпочитала не рассказывать молодым людям про своих родителей, говорила, что они умерли, и тут же добавляла, что трагедия эта случилась давно, что воспитала ее бабушка и та тоже скончалась. В общем, осталась Стася на всем свете одна. В какой-то степени так и было. С самого детства она чувствовала свое тоскливое одиночество, даже живя в полной семье. С ранних лет она знала, что некому ее защитить, ей не на кого опереться и положиться. Знала, но раньше не переставала надеяться на лучшее. А теперь даже эти надежды ушли.

Однажды на втором свидании с парнем, который, в общем-то, Стасе нравился, и она была не прочь попробовать построить с ним отношения, в кафе, где они болтали и пили горячий чай с облепихой, у Стаси зазвонил телефон. Ни о чем особенно не думая, она посмотрела на экран и увидела высветившееся слово «Мама». Стася сбросила звонок и хотела продолжить беседу, когда наткнулась на изумленный взгляд молодого человека:

– Ты же говорила, что твоя мама умерла. Ты что, больная? Такими вещами не шутят.

Парня в одну секунду смело из кафе, а Стася, грустно допивая вкусный чай, переименовала контакт матери в простое «Ирина». Отца она тоже изменила на «Дмитрий», хотя тот никогда ей и не звонил.

Установившаяся «холодная война» между ней и родителями продолжалась до самого Нового года. За день до праздника зазвонил домашний телефон, и Дмитрий Михайлович, как раз выходивший из туалета, поднял трубку. Какое-то время он молча слушал звонившего, только в самом начале беседы выдавил из себя «да», а потом закричал:

– Ира, подойди! Я ничего не понимаю. Поговори с ними, это из полиции.

Ирина Васильевна выскочила из комнаты, подбежала к телефону, но трубку сразу же брать не стала:

– А что говорят-то? Это, наверное, мошенники. Сейчас они всем звонят.

– Не знаю. Не похоже на мошенников, на, послушай. – Дмитрий Михайлович передал трубку жене, а сам встал рядом, прислонившись спиной к стене.

На настороженное «алло» Ирины Васильевны ответил приятный уверенный баритон:

– Алло, здравствуйте. Я старший лейтенант полиции Афонин Павел Алексеевич. Вы, я так понимаю, мама Станиславы?

– Ну, мама, – еще более настороженно подтвердила Ирина Васильевна, – а что она натворила?

– Почему сразу натворила?

– Да у нас с ней одни проблемы. Я уже от нее ничего хорошего не жду, такой вот дочерью бог наказал, уж не знаю, за какие грехи.

– Так, постойте. Станислава ничего не натворила. На нее напали вчера вечером, когда она возвращалась с работы.

– С какой еще работы? Да еще вечером? Куда она устроилась? В проститутки? Мы к этому никакого отношения не имеем.

– Ирина Васильевна, я понимаю, что вы нервничаете…

– С чего вы взяли, что я нервничаю? У меня уже нервов никаких нет с такой-то дочерью! – внезапно перешла на крик Ирина Васильевна. – И вообще, где доказательства, что вы – это вы, сейчас столько мошенников развелось, а мы люди пожилые, почти пенсионеры!

– Понимаю, понимаю, – ничего не понял полицейский, кроме того, что у женщины, с которой он говорил, явно не в порядке ни с нервами, ни, возможно, с головой, – ваша дочь сейчас в больнице, на нее напали вечером, когда она возвращалась из вечерней школы. Не волнуйтесь, ее жизни ничего не угрожает, но надо, чтобы вы приехали.

– Какая еще вечерняя школа? У нее аттестат есть из обычной. А сейчас она якобы в университете учится. Наврала, что ли, получается? – никак не могла взять в толк, что такого ужасного натворила дочь, что им на домашний номер звонят из полиции.

Старший лейтенант тяжело вздохнул, продиктовал адрес больницы, где лежала Стася, и отключился.

– Ну, что она? – спросил Дмитрий Михайлович.

– Да ничего непонятно! – зло бросила жена. – Кто-то на нее напал, когда она шла из вечерней школы. Какая вечерняя школа? Зачем она шляется где-то вечерами? Вот и дошлялась.

– Вечно от нее одни проблемы, – сказал Дмитрий Михайлович, хотя от Стаси никогда никаких проблем не было.

– И что будем делать? Надо поехать, наверное, в эту больницу.

– Ну вот ты и езжай. А я никуда не поеду, – отрезал Дмитрий Михайлович и пошел в комнату.

Ирина Васильевна добралась до больницы только через четыре дня. Пара дней ушла на звонки подругам с подробным пересказом телефонного разговора и с предположений, что могло случиться с дочерью. Напали и ограбили? Напали и изнасиловали? Кто напал? Было ли это нападение послано Стасе в качестве наказания за скверное отношение к родителям? Конечно, да. Может, хоть теперь образумится. Вернется домой, устроится куда-нибудь уборщицей или кассиршей, будет слушаться во всем родителей, чтобы заслужить прощение у них и у судьбы. Замуж, ясное дело, никто теперь ее не возьмет. Ирина Васильевна с каждым таким звонком все больше и больше городила невероятных теорий, что в конечном счете поверила в них сама. Между этими бестолковыми разговорами она ждала, что с ней снова свяжется тот полицейский и скажет, что ехать никуда не надо, что они сами привезут Стасю домой – как бы это упростило ситуацию! Но больше старший лейтенант не звонил. Тогда Ирине Васильевне пришлось сходить в магазин, купить кое-каких гостинцев – не с пустыми же руками ехать в больницу, медсестры не поймут, им надо что-то дать за заботу – потом собрать сумку и сесть на поезд. Дмитрий Михайлович в ее приготовлениях никак не участвовал. Когда жена закрыла за собой дверь, он сел на кухне пить чай с конфетами. Засовывал целиком в рот любимые шоколадные, от удовольствия морщился и закрывал глаза. Он представил встречу с дочерью, когда ту, побитую и сломленную, доставит домой жена, а он, выигравший в только ему понятном соревновании, с гордо поднятой головой выйдет в коридор и скажет: «Ты дерьмо, я на тебя смотреть не могу». Дмитрий Михайлович смаковал эту фразу, как смаковал шоколадные конфеты. Как же ему не терпелось приблизить эту встречу, скорей бы уже жена ее привезла.

Почему-то Ирина Васильевна представляла, что в фойе больницы ее непременно встретит тот звонивший полицейский. Хотя стал бы он там просиживать штаны целых четыре дня? Но ей виделось, как он жмет ей руку, слегка приобнимает за плечи, искренне выражает сочувствие. Ведет себя уважительно и с пониманием. Еще бы! Такое горе случилось: непутевая дочь снова влипла куда-то. Однако, к неприятному удивлению Ирины Васильевны, в больнице ее никто не ждал. Уставшая и явно загруженная работой сверх меры сотрудница в регистратуре поискала данные Стаси, но огорошила мать новостью:

– Выписалась позавчера.

– Как это выписалась? Почему ее выписали без моего присутствия? – возмутилась Ирина Васильевна.

– Потому что ей двадцать лет, – закатила покрасневшие от излучения монитора глаза сотрудница. – Совершеннолетняя она.

Ирина Васильевна вышла из желто-серого здания городской больницы и медленно отправилась в сторону остановки автобуса. Нечего делать, надо ехать в общежитие. То, что Стаська отлеживается там, она не сомневалась – куда еще ей деваться.

Пока мать тряслась в заледеневшем салоне, она вспоминала слова регистраторши: «Совершеннолетняя она». Да, с сожалением признала Ирина Васильевна, когда дочь жила под их с мужем контролем, все было легче. Неприятности со Стасей начались, когда той исполнилось три. Вечно она капризничала и рыдала. То в садик не хотела идти, то папа ее обидел, то варежку потеряла, то грипп подхватила, а то и вовсе отравилась чем-то. В представлении Ирины Васильевны, раз Стася родилась девчонкой, то должна была жить и не отсвечивать до той поры, пока не выйдет замуж – вот тогда гора с плеч, пусть ублажает мужа и его семью. А пока ей надлежало жить тихонько, не поднимая головы, и выполнять все приказы родителей. Потом Ирина Васильевна заметила, не могла не заметить, особое отношение мужа к Стасе – он ее явно третировал. Из малейшей оплошности раздувал грандиозный скандал, обзывал дочь последними словами, но никогда не бил так, чтобы по-настоящему. Ирина Васильевна думала, что это от того, что он боялся последствий – вдруг кто бы в садике или школе заметил бы синяки. Тогда проблем – и уж тут они были бы действительно серьезными – не оберешься. Опека, полиция. Поэтому муж ограничивался моральным унижением. Зато, как сообразила проницательная Ирина Васильевна, после разборок со Стасей муж становился добрым и веселым, под его хорошее настроение жене ничего не стоило выудить у него лишние деньги, а это было приятно. И с ней Дмитрий Михайлович тогда не ругался, а относился неплохо, порой даже шутил.

Потихоньку и сама Ирина Васильевна втянулась. Попробовала разок прикрикнуть на Стаську на пустом месте, и на душе потеплело. Так легко стало, будто выпила рюмку хорошего армянского коньяка. Так оно и пошло-поехало. Ругали за все подряд: за четверки, за не так повешенную в прихожей куртку, за не до конца закрытый тюбик зубной пасты, за грустный взгляд, за кислое лицо – не было такого дня, чтобы не нашелся повод сорваться на дочь. И почему-то казалось, что так будет всегда. Куда она денется, эта Стаська, вся зажатая, скомканная, закомплексованная. Как они скажут, так и станет делать как миленькая.

Но восемнадцать лет пронеслись как один миг, и дочь ускользнула. Ирина Васильевна поражалась ее решимости: подумать только, взяла и втихаря поступила в другой город! И ведь даже у нее, такой бестолковой, это получилось. Дочь уехала, а для личных отношений Ирины Васильевны и Дмитрия Михайловича наступило лихое время. Привыкшие выплескивать свое дурное настроение на дочь, они очень быстро начали ссориться. Муж пытался задеть жену, жена – мужа. Так они и жили, как два питона в одном гнезде, постепенно пожирая друг друга. Откуда ни возьмись у обоих открылись какие-то болячки, которых отродясь не было: у Ирины Васильевны – гастрит, у Дмитрия Михайловича – несварение, а потом и геморрой. Он мог часами просиживать в туалете, пока жена не начинала стучать: «Ты тут не один, сколько можно! Какие золотые яйца ты там высиживаешь?» Дмитрий Михайлович выскакивал из уборной весь раскрасневшийся от натуги и такой злой, что был готов голыми руками придушить жену. За те два с половиной года, что они прожили вдвоем, накал обоюдной ненависти достиг такого предела, что Ирина Васильевна всерьез жаловалась подругам:

– Как-нибудь он меня прикончит! Помяните мои слова!

Дмитрий же Михайлович был уверен: вопрос времени, когда жена его отравит крысиным ядом или еще чем из бытовой химии. Настолько иногда чернели ее глаза, а сам взгляд становился страшен.

Ирина Васильевна шла пешком до общежития дочери и думала, что скоро все наладится. Нужно увезти Стаську обратно, погуляла, и хватит, пора выполнять дочерний долг: снова быть буфером между родителями, терпеть их плохое настроение, сносить безропотно оскорбления. Разве не для того заводят детей, особенно если эти дети – не мальчики?

Все та же вахтерша недобро покосилась на вошедшую. Ирина Васильевна сняла шапку, стряхнула с нее снег и властно сказала:

– Я к Воронцовой, в триста шестую комнату.

– Не пущу, не положено, – отозвалась Валентина Петровна.

– Как это не положено? Мы уже приезжали к ней, вы что, не помните? – взвилась Ирина Васильевна. – Я ее мать!

– Да мне хоть кто, не положено, и все, не пущу. Ручку дать? – ехидно спросила вахтерша.

– Зачем мне ваша ручка?

– Ну как же, жалобу на меня писать.

Ирина Васильевна одной рукой подхватила стоящую на полу сумку, другой криво напялила на голову мокрую шапку и вышла вон. Звонить дочери было бесполезно – та не брала трубку. Значит, оставался всего один действенный метод, который сработал и в первый раз: дождаться какую-нибудь ее подружку и попросить позвонить. Вскоре Ирине Васильевне повезло, снова ей попалась та самая Женя, которая выручила и тогда.

– Женя, кажется? – ласково позвала она проходящую мимо девушку. Та рассеянно вынула наушники, потом робко улыбнулась – узнала.

– А, здравствуйте! Вы же мама Стаси.

– Да, да. Слушай, она снова не берет трубку, а ваша вахтерша, вот упрямая старуха, меня не пускает. А я вот к дочери приехала, гостинцы привезла.

Только недавно улыбающееся лицо Жени вмиг омрачилось:

– А вы что же, не знаете? На Стасю напали в сквере, когда она с работы возвращалась. Полиция его ищет, этого негодяя, говорят, это уже третий случай за декабрь.

– Да я знаю, мне звонили. Ну она тоже хороша, небось, в короткой юбке да поздно вечером, а? Вот ты-то умная девушка, ты там не ходишь, на тебя и не напали.

Казалось, Женя огорчилась еще больше, даже неловко отступила от Ирины Васильевны на шаг назад:

– Мы все там ходим, все девчонки из общежития ходят этим сквером. И это как-то неправильно – обвинять жертву в том, что случилось.

– Жертву? – Ирина Васильевна даже засмеялась, какое нелепое слово, особенно по отношению к ее дочери! – Она, что ли, строит из себя жертву? Это ты, Женечка, ее просто плохо знаешь. Знаешь, сколько неприятностей она нам с ее отцом принесла? Долго рассказывать! Ладно, заболтались мы с тобой, а уже холодно. Позвони ей, пожалуйста, скажи, чтобы спустилась ко мне и провела через этого вашего Цербера местного уезда.

Девушка внезапно презрительно посмотрела на Ирину Васильевну и покачала головой:

– А Стаси нету в общежитии.

– И где же она?

– Уехала, – кратко ответила Женя и пошла в сторону проходной.

– Эй, ты куда? Все равно позвони ей, дай мне с ней поговорить.

– Захочет, сама вам наберет. Она уже взрослая, – дерзко сказала девушка, не сбавляя хода.

«Вот сучка малолетняя, – подумала Ирина Васильевна, – как эта соплячка разговаривает. А какие еще могут быть у нее подруги! Только такие же». Она решила прибегнуть к последнему средству – подкупу.

– Женя, подожди! Возьми хоть гостинцы, не пропадать же им! Я ей привезла, так хоть ты поешь.

Девушка обернулась и снова покачала головой, а потом молча скрылась за дверьми общежития.

– Сука, – зло процедила ей вслед Ирина Васильевна, а потом, униженная и злая, повернула в сторону остановки. Нужно было возвращаться домой. С холодным ужасом представила она себе это возвращение: взгляд мужа, его несбывшийся триумф, опять вечера вдвоем, неизбежные ссоры, иногда переходящие в легкое рукоприкладство. С годами Дмитрий Михайлович все хуже держал себя в руках, уже не гнушался оплеухами и толчками. Ирина Васильевна, погруженная в тягостные размышления, снова села в автобус – на этот раз до вокзала. Мысли ее посещали разные, но не было ни одной о том, где сейчас находится ее дочь и что с ней случилось. Слишком она была зла на нее, слишком внезапно все планы оказались порушены. И кто был в том виноват? Конечно, дочь.

Дмитрий Михайлович сидел в темноте. Он был похож на дикого зверя, поджидающего в тайном укрытии жертву. Или на огромного паука, затаившегося посредине своей прочной паутины. Вот-вот в нее должна попасть она. Уж тогда-то он не сплохует, тогда-то он ее крепко-накрепко опутает, да так, что больше она не выберется. Дмитрий Михайлович бросил взгляд на часы. По его подсчетам, именно сейчас жена с дочерью должны были сесть на последний экспресс. Ожидание терзало его, и можно было чем-то заняться, чтобы скоротать время, хотя бы посмотреть телевизор, но внимание его рассеивалось, упархивало, он ни на чем не мог сосредоточиться. Когда наконец в замочной скважине заскрежетал ключ, первым порывом Дмитрия Михайловича было выскочить в коридор навстречу прибывшим, но он как-то успел себя успокоить и заставил сидеть на диване. Слишком много чести этой бесовке, чтобы он выходил к ней. Так сидел и прислушивался, но не услышал ничего, кроме вздохов жены. Всего лишь одна пара сапог упала на пол, один раз сумка стукнулась о тумбочку. А где же вторая? Взволнованный, он все-таки выбрался из своей норы и не поверил собственным глазам. В прихожей снимала шубу только жена.

– А где она?

– Не знаю, – устало и зло ответила Ирина Васильевна, – ее нет в общежитии. И в больнице тоже нет.

– А в полицию ходила?

– Не ходила.

– А надо было идти в полицию! – взорвался Дмитрий Михайлович.

– Вот сам бы и пошел, – отрезала жена.

Он как-то по-животному, боком подскочил к ней и занес кулак, но остановился перед самым лицом жены. Преградой для удара стал ее взгляд – такой пустой, почти мертвый, но одновременно так сильно ненавидящий, что Дмитрия Михайловича будто огнем опалило. Он опустил руку, но кулака не разжал. Идиотка, какая же она идиотка, ничего не может сделать нормально! Всего-то и надо было вытащить ее из общаги, да хоть за волосы, привезти домой, а вот тут-то он уже и отыгрался бы. Так нет, все испорчено!

На следующий день он проснулся рано утром, по привычке пошел первым делом в туалет и там почувствовал сильное давление в груди. Падая на кафельный пол, он успел открыть шпингалет и крикнул в пустоту коридора:

– Скорую!

Ирина Васильевна не сразу услышала этот сдавленный крик о помощи, не сразу сообразила, что делать, но когда увидела мужа, беспомощно скрючившегося в туалете, тут же взяла себя в руки. Действовала быстро, отключив эмоции. Уже через пятнадцать минут Дмитрия Михайловича увезли в ближайшую больницу, за ним следом на такси (не время мелочиться) отправилась и жена.

Доктор, уверенный в себе мужчина слегка за пятьдесят, – Ирина Васильевна не могла не заметить его привлекательность и притягательную мужскую энергетику, – молниеносно поставил диагноз: микроинфаркт. Но тут же заверил, что уже через пару-тройку дней ее муж придет в себя, будет «как новенький» и вернется под родную крышу. А пока – отдых и покой. Покой и отдых.

Ирина Васильевна отметила себе: не забыть купить хорошего коньяку или виски, чтобы отблагодарить симпатичного доктора. А потом попросила мобильный у дежурной медсестры. С незнакомого номера (так больше шансов, что Стася прочитает) она отправила сообщение дочери: «Отец в больнице с инфарктом». Больше ничего не требовалось. Крючок заброшен в воду, оставалось только ждать, когда рыбка клюнет.

Ульяна забрала Стасю из больницы на второй день, она ни о чем не спрашивала подругу, просто предложила поехать в деревенский дом своих родителей.

– Там сейчас никого нет. Будем вдвоем, ты и я. Новый год встретим в ретростиле: печка, живая елка во дворе, салатов наделаем. Ты не беспокойся, дом теплый, не замерзнем.

Стася не беспокоилась. Днем она чувствовала себя даже неплохо, старалась думать о каких-то других вещах, почти получалось отвлечься. А вот ночью бывало худо, ночью снились кошмары. Ей все казалось, что она вновь и вновь идет по плохо освещенному скверу, слышит торопливые шаги за спиной. И надо бы бежать, но ватные ноги не слушаются, они подгибаются, и Стася падает на мягкий снег. А кто-то очень страшный, огромный и черный склоняется над ней. Она чувствует его дыхание на коже, чувствует, что вот-вот произойдет нечто ужасное и непоправимое, но, слава богу, всегда просыпалась на этом моменте.

В реальной жизни ей тоже, можно сказать, повезло. Кто-то спугнул нападавшего, какие-то парни-подростки, почти дети, которым Стася теперь будет благодарна всю жизнь. Они заметили что-то выбивающееся из обычного и закричали. Нападавший сбежал, оставив Стасю физически невредимой, но сильно испуганной. Это полицейский ей рассказал про еще два похожих случая, а потом зачем-то позвонил ее родителям.

– А что это вы родителей подписали именами? – поинтересовался он.

Стася пожала плечами, разговаривать и тем более объяснять ему нюансы ее отношений с родителями не хотелось – какое ему до этого дело. Стоило закрыть глаза, на секунду задуматься, и она оказывалась снова в том самом сквере. Сознание раз за разом возвращало ее туда, на ту темную заснеженную дорожку.

Она долго думала, писать заявление или нет. Полицейский склонял ее ко второму варианту, пугал допросами, вызовами, другими неприятностями. Но Стася все-таки написала. Возможно, как бы в отместку ему за то, что он без каких-либо причин сообщил ее родителям, что с ней приключилась беда. В то, что насильника найдут, Стася не верила.

На второй день к ней пустили Ульяну, и она предложила поехать в деревню. Стася сразу же согласилась. Ей надоело вздрагивать каждый раз, когда она слышала чьи-то шаги в больничном коридоре. Мать приехала? Отец? Она была не готова с ними встречаться, говорить про произошедшее, что-то объяснять и оправдываться, а перед ними всегда нужно было оправдываться, даже если ее вины ни в чем не было. Поэтому Стася вернулась в общежитие, быстро собрала вещи и предупредила Валентину Петровну, что ее не будет все праздники. Вахтерша с пониманием и жалостью посмотрела на девушку:

– Постарайся забыть, дочка. Со временем станет легче.

Стася кивнула, подхватила под руку Ульяну, и вместе они отправились в сторону станции.

Дом в деревне был именно таким, как про него рассказывала подруга: крепким, теплым, небольшим и по-простому уютным. Два дня девушки только и делали, что топили печь, готовили еду и ходили гулять по округе. Даже слепили неказистого снеговика во дворе. Дни проходили хорошо, ощущалось даже нечто вроде счастья, но ночами к Стасе неизменно возвращались кошмары. А на третий день она получила сообщение с незнакомого номера, но сразу догадалась, от кого оно на самом деле.

– Отец попал в больницу, – сказала она Ульяне.

– Откуда ты знаешь, что это правда? – засомневалась подруга.

– Такими вещами все-таки не шутят.

– И что ты будешь делать? Через два дня Новый год! Мы же собирались его вместе отметить.

– Я съезжу к ним и вернусь. На экспрессе постараюсь одним днем обернуться, – пообещала Стася. Но все-таки перед отъездом позвонила в единственную больницу их города, где мог лежать отец. Там ей ответили, что да, поступил такой Дмитрий Михайлович Воронцов. С микроинфарктом. Ничего серьезного, аккурат 31 числа на выписку. И все равно Стася решила ехать. Беспокойство за состояние здоровья отца хоть немного отвлекало ее от собственных тревог.

Мать встретила Стасю около регистратуры и неловко прикоснулась к ее плечу. Она вгляделась в лицо дочери, будто пыталась увидеть на нем печать недавнего происшествия. Стасю смутил ее пристальный взгляд, она предложила сразу же пойти в палату. Отец выглядел лучше, чем она ожидала. Когда они вошли, он что-то рассказывал медсестре и даже пытался шутить.

– А вот и дочка моя приехала! – наигранно обрадовался он Стасе. Медсестра кивнула:

– Оставлю вас.

Отец лежал в отдельной платной палате и вроде бы ни в чем не нуждался.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Стася, хотя можно было и не спрашивать: через день его выписывали домой.

– Нормально. Спасибо, что приехала.

Девушка удивилась его простым, банальным словам. Это нормальное поведение было так на него непохоже. Неужели инфаркт оказал исцеляющее действие? Разве бывает такое?

Стася провела около кровати отца почти час, и за этот час он ни разу не обозвал ее, не сказал дурного слова, но и о нападении ничего не спрашивал. Впрочем, Стася подумала, что лучше уж так, чем отвечать на неприятные вопросы и вновь вспоминать, что с ней случилось. Дмитрий Михайлович же, наоборот, подробно и с каким-то странным упоением рассказывал о том, как чуть не умер в уборной. Как сильно закололо сердце, как сдавило в груди, как он успел открыть дверь и позвать жену.

– В общем, сам спас себе жизнь, – самодовольно подытожил он.

Ирина Васильевна только хмыкнула в ответ. По ее мнению, конечно же, именно она вытащила мужа с того света. Приемные часы заканчивались, и отец вдруг взял со Стаси обещание «не пропадать и хоть изредка приезжать домой на праздники».

– На Новый год, наверное, у тебя есть планы, но хоть на Рождество загляни к нам.

Говорил отец так непривычно искренне и тепло, что Стася, особо не раздумывая, сразу же согласилась. Они попрощались и вместе с матерью вышли из палаты. Той тоже надо было ехать домой. Около гардеробной, надевая пальто, Ирина Васильевна неожиданно сказала:

– Ты бы сдала анализы, что ли.

– Какие анализы? – сначала не поняла Стася.

– Ну известно какие: на СПИД, на гонорею, на сифилис. На все вот это. Вдруг этот преступник тебя чем-то заразил.

Девушка почувствовала, как кровь отлила от ее лица, а по спине побежали противные ледяные мурашки.

– Ничем он меня не заразил, – ответила резко она матери, намного эмоциональней, чем хотела, – ничего не было.

– Как же не было? Нам полицейский звонил.

– На меня напали, но ничего такого, что ты имеешь в виду, не было, – сказала Стася.

Мать недоверчиво покачала головой и упрямо твердила:

– Анализы надо сдать. А то вот даже приедешь к нам в гости, как потом после тебя тарелки использовать? Выбрасывать, что ли, сразу? Сдай анализы.

– Сдам, – отрезала дочь и, не оглядываясь и не прощаясь, пошла прочь от здания больницы.

Последующие несколько лет в семье Воронцовых отношения перешли в стадию замороженного конфликта. Стася держала данное отцу в палате обещание и несколько раз в год приезжала к родителям на праздники. Дмитрий Михайлович потом говорил жене:

– Вот как с ней надо, хитростью! А не твоей прямотой тупой!

Он гордился тем, что смог убедить дочь их навещать, и постепенно, медленно, праздник за праздником, встреча за встречей, возвращался к привычной манере общения со Стасей. Поначалу та ничего не замечала, она пыталась вернуть свою жизнь, жить, как раньше, не просыпаться среди ночи с криком от очередного кошмарного сна, не бояться засыпать, не страшиться зимы и темных скверов. Ей требовалось очень много сил, чтобы жить нормально, а на другое этих самых сил просто не оставалось. Кое-как, но она все-таки справилась сама, хотя Ульяна и советовала ей обратиться к психологам. Потом, конечно, Стася начала обращать внимание на подколки и издевки со стороны родителей. Отец дал ей новое прозвище «блондинка под прикрытием». Он посмеивался над дочерью, уверенный, что та не понимает этого оскорбления, однако все она понимала. Темноволосая Стася знала, что это прозвище – намек, что хоть она и брюнетка, а такая же тупая и недалекая, как все блондинки из старых несмешных анекдотов. Она не хвалилась родителям, но уже в начале последнего курса знала, что получит красный диплом в университете, и прикладывала все усилия, чтобы это так и было. Стася представляла их вытянувшиеся от удивления лица. Что тогда скажет отец? Уже не сможет называть ее «блондинкой под прикрытием».

На вручение дипломов они не поехали, хотя Стася прислала им в сообщении и дату, и точное время. Мать ответила: «Приезжай потом к нам, покажешь диплом». Было немного обидно: многие родители ради такого случая приехали в университет из других, совсем далеких городов, кто-то по пять суток провел в поезде. И вот они все, возбужденные, счастливые, а иногда и зареванные, снимали на телефоны этот торжественный момент. Только родители Стаси, которым на экспрессе ехать всего ничего, не нашли ни времени, ни желания. Но теперь она повзрослела, больше ей не хотелось плакать, вместо слез в груди клокотала ярость, и внезапно появилась решимость постоять за себя.

На следующий день после выпуска Стася приехала к родителям, достала из сумки большую красную обложку с золотыми буквами и с нескрываемой гордостью продемонстрировала. Ирина Васильевна поджала губы и произнесла:

– Ну а теперь какие планы? Я могу поспрашивать по знакомым, может, в 101-й школе есть вакансия, она тут недалеко, можешь пешком ходить. И когда, кстати, нужно освобождать комнату в общаге?

Но Стася не собиралась ни возвращаться, ни работать в школе. Она уже нашла себе должность по душе – ассистентом переводчика в небольшом издательстве. Да, зарплата копеечная, но работа увлекательная и перспективная. Вместе с Ульяной и еще одной девочкой из общежития они подыскали небольшую двухкомнатную квартиру и заключили арендный контракт на год, только всего этого ее родители не знали. Не дожидаясь ответов на вопросы жены, Дмитрий Михайлович сказал:

– Знаешь, как гласит народная мудрость? Лучше красная рожа и синий диплом, чем синяя рожа и красный диплом! А народ никогда врать не будет. Вот так-то, Блондинка под прикрытием.

Если до этого Стася раздумывала над тем, чтобы поговорить с родителями откровенно, рассказать о своих планах, то после его злых, завистливых и явно отрепетированных заранее слов, она передумала. Сколько можно это терпеть, а главное, ей-то это зачем? Стася сказала:

– Я сюда не вернусь, буду устраиваться там.

– Чушь, – резко ответил на это Дмитрий Михайлович.

– Ну это и правда чушь, – как всегда, поддержала его Ирина Васильевна, – снимать углы, когда у тебя есть своя комната. Да другие были бы счастливы жить в таких условиях, а ты опять нос воротишь!

Но Стася лишь пожала плечами:

– Ну вот так.

Они еще какое-то время пытались ее переубедить, сулили, что в родительской квартире ей будет лучше, она сможет делать что хочет и жить как хочет, но дочь осталась непреклонной. На том и распрощались, неудовлетворенные и разочарованные друг другом.

Когда Ирину Васильевну кто-то спрашивал про дочь, она теперь отвечала уклончиво: «Да, отучилась кое-как. Да, куда-то устроилась. Работает кем-то потихоньку, звезд с неба не хватает». У интересующихся создавалось впечатление, что Стасе взрослая жизнь дается с трудом, поэтому в свою очередь они пытались успокоить Ирину Васильевну: «Молодая она, всего двадцать три, еще найдет себя и свой путь». На что мать всегда уверенно качала головой, мол, ничего хорошего из Стаси уже не выйдет, уж она-то знает. Но ничего она не знала.

В издательстве у Стаси началась совсем иная жизнь, будто она наконец расправила крылья и научилась летать. Каждый день она бежала с такой радостью в старенький, забитый рукописями и книгами офис, будто ей предстояло не работать там весь день, а болтать с подружками. За такую жизнерадостность, отзывчивость и усердие в издательстве ее быстро полюбили. Уже через год она получила повышение: и в обязанностях, и в зарплате. Ей доверили целый проект: перевод современной детской сказки про Новый год. Стася была счастлива, большая ответственность не пугала ее, а давала стимул трудиться. Она билась над каждым словом, над красотой строки, над запятыми и точками – ей хотелось достичь совершенства. Сама сказка – трогательная история про маму-белку из леса, у которой заболел сын-бельчонок. Его главное желание на Новый год – это получить золотой орешек. И тогда мама-белка, оставив больного сына на попечение старенькой бабушки-белки, пускается в опасное приключение в поисках заветного золотого орешка. В городском парке она сталкивается с недружелюбными местными белками, которые прогоняют ее. Около пруда смелую белку чуть не затаскивают в воду рассерженные лебеди. Почти отчаявшись, мама-белка оказывается во дворе старого дома и там, в кормушке, находит орешек, но он обычный, а не тот, что просил ее сын. Белка плачет над орешком, и вдруг омытый ее горькими слезами орешек начинает блестеть как золотой. Мама-белка приносит его сыну, и сын тоже видит его не обычным, а золотым. И тут же, как и бывает в сказках, выздоравливает. Новый год беличья семья встречает совершенно счастливой.

Три месяца Стася не поднимала головы от стола, ни с кем не виделась, в том числе и с родителями, никуда не ходила и ни о чем не думала, кроме волшебной сказки, которая занимала всю ее жизнь. Она сдала перевод в срок и, пока ожидала вердикт редактора, почувствовала невероятную грусть. Вот и все кончилось. Да, будут правки, а потом будут и другие проекты, но именно этого уже не будет, этих счастливых трех месяцев не вернуть, они безвозвратно ушли, не обернувшись.

И тогда Стася почему-то начала думать о своем детстве. Потом, год за годом, она все чаще будет мысленно возвращаться туда и грустить все сильнее, чувствуя, как с ней несправедливо обошлись родители. Был ли в ее детстве тот самый золотой орешек – беззаветная любовь матери, теплая забота семьи, надежная защита отца? Ничего этого не было. Стася с холодным ужасом поняла, что не может вспомнить ни одного счастливого момента, связанного с родителями. Да, ее кормили, поили, учили и лечили, как этого требовало законодательство от всех, кто воспроизвел на свет новых граждан страны, но не более того. И почему-то эти простые действия мать преподносила как невероятный подвиг: «Ты живешь у нас дома, – говорила она семилетней Стасе, – скажи спасибо, что мы тебя терпим и не гоним на улицу». И девочка ей верила и ни минуты не сомневалась, что должна быть им благодарна за кров над головой, потому что знала: эти – выгонят, они могут. Они способны на все.

Издание сказки со всеми правками, исправлениями, редактурой, версткой, иллюстрациями и прочими издательскими делами заняло еще год. Все это время Стася занималась уже другими переводами, но именно этот, свой первый, ждала с нетерпением, с жжением в сердце, с легким покалыванием ладоней. И вот – свершилось. В издательство привезли в коричневых плотных коробках первую партию «Золотого орешка», как раз под Новый год. Ожидались теплые отзывы от книжных обозревателей и хорошие продажи. Стася дрожащими руками провела по красивой обложке своей первой книги – вот оно, ее детище, а вот и ее фамилия и имя, написанные скромным курсивом: перевод Станиславы Воронцовой. Всего три слова, а сколько за ними трудов и усилий! От издательства Стасе выделили три бесплатных экземпляра, и на следующий день с двумя из них она поехала в гости к родителям: поздравить с приближающимися праздниками, но главное, конечно же, показать им ее новое достижение – книгу.

В экспрессе с запотевшими окнами Стася ненадолго задремала, а когда очнулась от неровного, прерывистого сна, вдруг поняла: эта встреча, эта поездка в гости – последний шанс для них всех. Если не примут, не поймут, опять возьмутся за свое, за несмешные злобные шутки в ее адрес, за издевки, то больше она не будет биться в эти стены. Хватит. Слишком много стараний, слишком много чувств, слишком тяжело это дается. Пора жить своей жизнью, а она знала, что с присутствием родителей этого не выходит. Они будто выкачивают из нее все хорошее, светлое и чистое, все превращают в ничтожное, жалкое и дерьмовое. И жизнь Стаси уже не кажется ей такой достойной. Нет, так быть счастливой не получится. Но шанс все-таки надо дать. Где-то она прочитала, что с годами люди становятся мягче и добрее, что былая злоба уходит вслед за молодостью, и в зрелом возрасте наступает успокоение. Может быть, и ее родители наконец подобреют? Примут ее? Хотя бы перестанут говорить ей злые слова? Одна часть Стаси, взрослая и опытная, насмешливо шептала: дурочка, они всегда были и будут такими, их не исправишь. А вторая, детская и наивная, хотела верить, что все еще может наладиться, что еще найдется ее золотой орешек.

Пока Стася шла от остановки до дома родителей, прижимая к себе экземпляры книги, ей казалось, что от них идет тепло, будто бы они живые, и она почти ощущала биение сердец между страницами. Она чувствовала, что эта книга – ее первое, самое важное детище. Впрочем, Стася волновалась не из-за реакции ее родителей на книгу, она волновалась из-за принятого решения. Она дала себе обещание: если хоть как-то они ее обидят, скажут хоть одно дурное слово – больше она сюда не приедет, не станет с ними вести переписки, не прибежит по первому зову. Хватит. Все. Кончено. И глубоко внутри себя она надеялась, что все-таки не придется держать этого обещания, что годы идут, и люди меняются, и все ее достижения когда-нибудь да должны раскрыть глаза родителям на ее истинную личность, на то, кто она на самом деле, а не та придуманная ими «проблемная дочь», в которую они верили, как некоторые верят в инопланетян или ясновидящих.

Ирина Васильевна поставила на стол пережаренные до угольной корочки котлеты, недоваренное картофельное пюре и салат из горьких огурцов и недозрелых помидоров. Дмитрий Михайлович, не скрываясь, поморщился, глядя на праздничные угощения. «Опять страдать несварением», – тоскливо подумал он.

Разговор с самого начала не клеился. Прямо перед приходом дочери родители сильно поругались. Дмитрий Михайлович придрался к плохо выглаженной рубашке, на что жена ожидаемо огрызнулась:

– Гладь сам, если не нравится, как я это делаю.

– А ты на что? – возмутился муж.

– А я тебе не служанка, надоело!

– Да что ты делаешь-то? Целыми днями в телевизор пялишься, сериалы свои идиотские смотришь.

– Что хочу, то и делаю, – заявила Ирина Васильевна.

– Ах, вот как ты заговорила! Ну тогда и живи на свои деньги, а ко мне больше не обращайся, – сказал покрасневший от злости Дмитрий Михайлович. Он ожидал какой-то реакции от жены на свою самую страшную угрозу, но та предпочла промолчать. Он подождал еще немного, а потом подошел к Ирине Васильевне и сильно ткнул ее кулаком в бок.

– Совсем спятил? – закричала жена.

Легкая ухмылка скривила губы Дмитрия Михайловича: так ей, так ее! Как бы она ни выделывалась, он знал: жена полностью в его власти. Уж слишком любила комфортную жизнь и его деньги. Никуда она не денется, будет все терпеть. Дмитрий Михайлович швырнул жене в лицо рубашку, причину раздора, и жестким тоном приказал:

– Переглаживай!

Потом вышел из комнаты. Ирина Васильевна сперва еще сильнее скомкала его рубашку и тихо зашипела: «Не буду я гладить твои рубашки! Урод, ненавижу!» Слезы застилали ее глаза, хотелось открыть рот и закричать во всю мочь, так, чтобы соседи с первого до последнего этажа услышали ее отчаянный, полный боли крик. Но потом она протерла лицо салфеткой, подобрала с пола рубашку и покорно отправилась гладить, в точности как и велел ей муж. В этот раз водила утюгом аккуратно, чтобы не оставить на тонкой ткани ни складочки. Потом расправила и критично посмотрела на результат – получилось отлично, не придерешься. Ирине Васильевне, конечно, было тошно, но она понимала: муж держит ее в заложниках. Почти всю свою жизнь она проработала на складе местной спортбазы, выдавала под роспись инвентарь. Зимой – лыжи и санки, летом – велосипеды и самокаты. Могла бы пойти переучиться, получить какую-то новую профессию, но было лень, да и зачем, ведь муж хорошо зарабатывал. Вся ее зарплата уходила на оплату коммуналки, да и так что по мелочи. Напрягаться не хотелось. Это же надо куда-то идти, что-то делать, а как приятно жить на всем готовом и не забивать себе голову новыми проблемами. И вот теперь, когда ей под шестьдесят, все дороги уже закрыты – куда она уйдет, куда денется? Вот был бы у нее сын, ее любимый мальчик, он бы забрал маму к себе, в свою квартиру, устроил бы ее в отдельную комнату, обеспечил финансово. А его жена (конечно, к этому времени у него наверняка была бы уже жена) стирала и убирала квартиру, вкусно готовила, гладила рубашки и постельное белье и слушалась, во всем беспрекословно слушалась Ирину Васильевну. Но не было у нее сына, были только ненавистный муж и какое-то недоразумение в виде дочери. Ирина Васильевна вышла из комнаты, нашла мужа и отдала ему заново поглаженную рубашку. Тот даже не сказал ей спасибо.

С таким настроением родители встретили Стасю.

– Ну, какие успехи? – после мучительно долгого молчания спросил Дмитрий Михайлович. Он нарочно никогда не спрашивал «как дела?» или даже «какие новости?», он придумал именно такую формулировку вопроса, чтобы Стася тут же чувствовала себя некомфортно. Ему нужно было знать именно про успехи, а не дела или новости. Быстро эту манеру переняла и Ирина Васильевна и тоже всегда спрашивала у дочери про успехи. Нужно быть успешной, каждый день достигать вершин, совершать подвиги, добиваться лучших результатов! Хотя спроси их самих про успехи, они бы взбеленились в ту же секунду.

Стася, давно привыкшая к особенностям общения с родителями, вместо «успехов» просто рассказывала о том, что с ней происходило. На что получала традиционное:

– В общем, гордиться опять нечем, – и делано тяжелый вздох.

Но в этот раз дочери было чем похвалиться. Она бережно достала из сумки экземпляры «Золотого орешка» и передала в руки матери и отцу:

– Вот мои успехи, – не скрывая довольную улыбку, сказала она.

Родители удивленно переглянулись. Мать взяла книгу и озадаченно уставилась на обложку:

– И что это такое?

– Детская сказка? – переспросил Дмитрий Михайлович. – Мы еще не выжили из ума, чтобы сказки читать.

– А вы посмотрите, что внизу написано, – мягко подсказала Стася.

– Перевод Станиславы Воронцовой, – все так же недоуменно вслух прочитала Ирина Васильевна, – это ты, что ли?

– Я, – гордо ответила Стася, – это моя первая книга!

– Ну, книга не твоя, начнем с этого, – заметил Дмитрий Михайлович. – Ее написала писательница, а ты ее что, перевела просто? И что тут такого? Любой дурак со словарем может это сделать. Я вообще не понимаю, за что тебе платят деньги в этом твоем издательстве.

Отец даже не открыл книгу, бросил ее на стол и, как показалось Стасе, демонстративно положил на обложку свои грязные столовые приборы. Дочь поняла: обещание, данное себе только что, придется сдержать. Ирина Васильевна, однако, пролистала книгу до конца:

– Красивое оформление. Только тоже не пойму, почему твое имя на обложке. Ты же английского не знаешь, как ты ее переводила-то? Странно как-то. Ну да ладно, давайте обедать.

Она отложила в сторону книгу и принялась жевать пюре. Стася смотрела на лица родителей, пустые, почти мертвые, похожие на посмертные восковые маски, и удивлялась сама себе: ну сколько можно биться головой о бетонные стены? Сколько можно чего-то им доказывать, сколько можно пытаться заслужить любовь у тех, кто просто на это не способен? Да и любовь нельзя заслужить. Она либо есть, либо ее нет. Вот так просто она устроена.

После обеда Стася скоро засобиралась домой, сказала, что у нее много дел, пора ехать. Родители задерживать не стали. Стася украдкой забрала книги и положила их обратно в сумку. Ей не хотелось оставлять свое детище, часть себя, этим людям. Лучше она подарит книги подругам. Или отдаст в детский сад. Перед самым уходом, когда Стася уже стояла в прихожей, Ирина Васильевна вышла в коридор, чтобы проводить дочь и закрыть за ней дверь. Мать внезапно сказала:

– Знаешь, мы не идиоты и все понимаем. Ты все стараешься нас впечатлить. Какие-то придумываешь достижения, чего-то корчишь из себя всю жизнь перед нами. Но ты заруби себе на носу, все это, чтобы ты ни делала, нас не впечатляет. Ни книжки твои, ни английский – ничего. Можешь больше не пыжиться и ничего не выдумывать.

Стася хотела было возразить, что ничего она не выдумывала, что просто живет свою жизнь, и вот она у нее такая: с книжками, с издательством, со съемными квартирами и подругами. Но спорить было бесполезно, и тем более бесполезно было оправдываться. После слов матери, наоборот, Стасе стало даже легче, будто наконец поставлена точка. И дальше большими буквами только одно слово: конец. Стася молча кивнула матери на прощанье и вышла из квартиры. Эта была их последняя встреча втроем, только родители еще не знали об этом, а Стася знала.

Когда через пару дней Ирина Васильевна решила набрать дочь, то с неприятным удивлением обнаружила, что заблокирована. Впрочем, такое уже бывало, и не раз, поэтому мать особенного значения этому не придала, только поделилась открытием с мужем. Дмитрий Михайлович равнодушно пожал плечами:

– Перебесится и разблокирует.

Но шли дни, потом недели, недели сложились в месяцы, а родители по-прежнему оставались у Стаси в черном списке. Они пытались дозвониться до дочери с чужих номеров, Ирине Васильевне пришлось попросить телефон у соседки, но дочь не ответила.

– Ну это уже настоящее хамство, – возмутился Дмитрий Михайлович. Ему пришла в голову новая гениальная идея, как вывести дочь из вакуума тишины на контакт. Он предложил жене: – Ты напиши ей с другого номера в следующий раз, что ты больна. Вот увидишь, она тут же ответит.

Ирине Васильевне, однако, его план совершенно не понравился:

– Почему это именно я – больна? Давай напишем, что ты опять попал в больницу. Тогда это сработало, сработает и сейчас.

– Не надо про меня писать, – запротестовал Дмитрий Михайлович.

– Ага, значит, про тебя не надо, а про меня можно? – сказала Ирина Васильевна. Они снова поссорились и так ничего и не написали.

Ссоры вообще стали постоянными гостями в их доме. Редкий день выходил без выяснений отношений, без мелких стычек и обзывательств. А иногда они просто молчали: часами сидели в тишине и оба не знали, что сказать друг другу. Общие темы для разговоров ограничивались дачными делами да покупками продуктов. Ну и Стася. О ней вспоминали часто. Ирина Васильевна, как всегда, строила теории: дочь уволили из издательства, она пошла по миру, работает уборщицей, ведь в проститутки ее уже не возьмут в силу возраста. Поэтому ей стыдно показываться на глаза родителям, но скоро, вот-вот, она постучится в их дверь, когда совсем нужда прижмет. Если раньше Дмитрий Михайлович еще верил словам жены, то теперь эти почти безумные фантазии его раздражали. Ничего из ее пророчеств не сбывалось, и все равно она продолжала городить небылицы.

Когда от Стаси не было вестей около года, Ирина Васильевна снова нашла ее страницу «ВКонтакте». Увы, профиль оказался закрытым, зато вот она стояла на аватарке на фоне какого-то собора с разноцветными куполами. Дмитрий Михайлович заметил:

– А чего она написала, что живет в Санкт-Петербурге?

– Врет, как всегда. Хочет произвести на нас впечатление, – сказала Ирина Васильевна.

Муж всмотрелся в фотографию, которую опубликовала Стася в качестве аватарки, и почувствовал, как противные ледяные мурашки защекотали спину:

– Да ты посмотри, это же на снимке Спас на Крови.

– Какой еще спас? Который в Питере, что ли? – изумилась жена.

Сами родители Стаси не то что не были в Санкт-Петербурге, но даже никогда не выезжали за пределы региона. Зачем тратить деньги и чего они там не видели: всюду, по сути, одно и то же. А эту, ишь, понесло в Санкт-Петербург!

– Может, в отпуск ездила, – предположила Ирина Васильевна для собственного успокоения.

– Или переехала, – тяжело вздохнул Дмитрий Михайлович.

– Даже если и переехала, – завелась его жена, – ты же понимаешь, почему она именно туда переехала! Все знают, что криминальная столица страны – это Питер, там одни бандиты и проститутки.

Но муж не стал слушать очередную теорию Ирины Васильевны, с горечью он осознал, что дочь, скорее всего, окончательно ускользнула от него, больше он не сможет ее достать. Если только жить в ожидании какой-нибудь беды, как тогда, много лет назад, когда на нее напали в сквере, и то ничем это не закончилось. Ничем не закончится и теперь. Не поедет же он, в самом деле, в Санкт-Петербург разыскивать Стасю? Да и зачем? На следующий день Дмитрий Михайлович проснулся больным, и болел так сильно, что две недели не мог встать с кровати. Жена предлагала написать дочери, мол, вот теперь и повод действительно есть, но муж только отмахивался: нет, не надо, не приедет она.

Еще спустя год Ирина Васильевна притащила с улицы котенка. Назвала человеческим именем Миша. Мишенька был красивым, рыжим с белым, но болезненным, что, впрочем, даже шло на руку его хозяйке – появлялись все новые и новые истории про котенка. Теперь, когда подруги, знакомые и соседи по даче рассказывали про жизнь своих детей (а многие из них уже обзавелись собственными детьми!), Ирина Васильевна с притворным упоением делилась подробностями жизни с Мишенькой.

– Вот мой-то, паразит, в пять утра встает! И сразу на горло берет, жрать ему подавай, ну я тоже встаю, делать нечего. А недавно болел ужасно, прямо кашлял, как человек, и из носа лило. Вот ты знала, что у котов бывает насморк? И я не знала. А вчера так заснул смешно, сейчас покажу, наснимала его на телефон.

Пока подруги пересылали ей в мессенджер фотографии малолетних внуков и выросших детей, Ирина Васильевна в ответ отправляла фотографии Мишеньки. И все равно находились такие беспардонные, настоящие нахалки, которые помнили, что когда-то она родила дочь, и имели наглость интересоваться ее жизнью. Тогда Ирине Васильевне ничего не оставалось, как отвечать:

– Переехала в Петербург и забыла о родителях, вот и все. Рассказывать тут не о чем. Не знаю, чем занимается, может, уголовщиной, это же Питер, сами понимаете. Дочерний долг отдавать не собирается, и это после всего, что мы для нее с отцом сделали! Сплошная неблагодарность! Даже не пойму, в кого она такая эгоистка выросла. Давайте я вам лучше покажу Мишеньку, вот моя радость и отрада на старости лет.

Люди обыкновенно из жалости соглашались посмотреть на котика, а потом уходили с непонятной тревогой на сердце: как же так, дочь не общается с родителями, как же так – и не знали, кого им жалеть, но больше все-таки радовались, что у них в семье дела обстоят не так печально.

Увы, Мишенька прожил недолго, всего год, и скончался тихонько ночью от неизвестной болезни. А может, так подействовала на его слабый организм общая нездоровая атмосфера в квартире хозяев. Ирина Васильевна, недолго горюя, уже через неделю принесла следующего котенка – Бореньку. Боренька, как и Мишенька, тоже отличался повышенной симпатичностью – белый, с невероятно яркими голубыми глазами. Он всегда вызывал восторженную реакцию у подруг Ирины Васильевны, да такую, что те порой забывали задать свои неудобные вопросы про Стасю. Правда, и Боренька ненадолго задержался на этом свете – так же, как и Мишенька, отошел в мир иной, тоже ночью, и тоже непонятно от какого недуга. Так и повелось: каждые год-два в квартире появлялись новые котята, всегда мужского пола. Чтобы не путаться в именах, Ирина Васильевна после Бореньки называла всех последующих питомцев одинаково – Максик. Знакомые семьи и вовсе думали, что это один и тот же кот, и только самых внимательных удивляло, как кот так ловко меняет свой окрас: от серо-белого до угольно-черного.

Хотя Ирина Васильевна жаловалась всем на черную дочернюю неблагодарность, в душе она ясно понимала, отчего дочь не желает с ними общаться. Порой странные воспоминания накрывали мать, внезапные, как цунами на Филиппинах: вот маленькая Стася, худенькая и беззащитная, стоит, опустив голову, перед отцом, который кричит на нее за то, что она плохо закрыла кран на кухне и неизвестно сколько времени капала вода. Стасе, наверное, года четыре, не больше, она совсем малышка, и случился вроде бы пустяк, но отец не унимается, сам себя заводит все больше, обзывает дочь последними словами, трясет перед ней кулаками и грозит выгнать из дома. А где же Ирина Васильевна, что она делала в это время? Да вот она, равнодушно проходит мимо в туалет. И кажется, будто что-то екает внутри нее, надо бы прекратить все это, защитить дочь, что-то сказать мужу, ну хватит уже скандалить, но она лишь закрывает за собой дверь и садится на сиденье унитаза. Вот удивительное дело: чем дольше не общалась с матерью Стася, тем ярче и чаще всплывали перед Ириной Васильевной сцены из прошлого. Она была бы и рада все позабыть, но воспоминания, неумолимые и жестокие, против ее воли приходили к ней в голову, а иногда даже снились. От этих снов она просыпалась разбитой и несчастной: ну сколько можно меня мучить, ну хватит – обращалась она в никуда. Ей хотелось забыть обо всем, стереть себе память, будто бы и не существовало никогда этой Стаси, но это было невозможно.

Тут еще как-то через знакомых дошли вести: чья-то дочка поехала в отпуск в Петербург, и вот совпадение, где-то на Невском в книжном магазине встретила Стасю. Да, выглядела хорошо, модно подстриглась – под каре – и одета была по-столичному, современно, общалась вежливо и много улыбалась. Приветы? А вот приветов не передавала, ну может, забыла, все-таки такая внезапная встреча.

– Да это не она была, – убеждала себя Ирина Васильевна.

Иногда, где-то раз в месяц, родители заходили на страничку дочери, но та по-прежнему была закрыта для посторонних, а аватарка не менялась уже давненько. И по-прежнему в строке город значился Санкт-Петербург.

Впрочем, разговоров про дочь в квартире родителей становилось все меньше. Зачем бередить старые раны? Уехала и уехала, вычеркнула их из жизни вот так просто, одним взмахом. Так почему они должны страдать? И все-таки они страдали. Но не в привычном понимании этого слова, не так, как страдают в разлуке нормальные родители по своим уехавшим детям. Больше всего и Дмитрий Михайлович, и Ирина Васильевна переживали, что где-то там, далеко от них, их дочь счастлива. Их терзали мысли о том, что Стася живет в свое удовольствие, гуляет по широким петербургским проспектам, смеется под редким северным солнцем, посещает кафе и театры, встречается с друзьями, и, может быть, о господи, ее кто-то любит, а она любит кого-то в ответ.

Ирина Васильевна не могла простить дочери этой свободы – жить счастливо. В свое время она пожертвовала собственной, чтобы устроить себе комфортную жизнь, и не нашла в себе силы расстаться с этим комфортом. Разумеется, в ее представлении именно ради Стаси она и терпела всю жизнь рядом с собой нелюбимого мужа. В этом было так легко себя убедить, так приятно было надеть на голову венок мученицы и страдать, обличая дочь в неблагодарности, а себя возвести в ранг почти что святой.

Ирина Васильевна, сжимая в тяжелых объятиях очередного чахоточного Максика, шептала ему на ушко:

– Ничего-ничего, как там говорят, отольются кошке мышкины слезки.

И в самом деле, не может же Стаське вечно везти по жизни? Нельзя же прожить эту жизнь смеясь и чтобы все получалось легко и с первого раза? Почему ей – все, а Ирине Васильевне – помятая и злая морда мужа по утрам? Где, в конце концов, справедливость?

На благодатной почве таких мыслей она даже обратилась к церкви. Ходила в ближайший храм и ставила дешевые свечи под иконы Божьей Матери, самозабвенно крестилась и по кругу раз за разом произносила одну и ту же просьбу:

– Богородица, вразуми дочь мою, пусть ей будет несладко, пусть хлебнет горя, пусть поймет, как это – жить, как я! А потом пусть вернется домой!

Но дни шли, деньги на свечи тратились, а Богородица не исполняла самое заветное желание Ирины Васильевны. Тогда, разочаровавшись в религии, она обратилась к другой стороне метафизического, темной, и отозвалась на объявление какой-то всеведущей бабки.

Бабка запросила предоплату, так, символическую – кинуть сто рублей на телефон, а потом выслала адрес в мессенджер. Ирине Васильевне сильно не хотелось ехать в семь утра на другой конец города в район частного сектора, но делать нечего, маховик колдовства уже был запущен. Не без труда она нашла нужный дом – полуразвалившуюся избушку за сгнившим забором – и постучала в дверь. Ей открыла сама ясновидящая в пятом поколении. Старушка в черном платке, метр пятьдесят росту, но с живым пытливым взглядом. Она проводила гостью в маленькую комнату, служившую ей и кухней, и гостиной, и, видимо, приемной по таким особенным делам.

Ирина Васильевна так, не раздеваясь, села напротив хозяйки и уж было хотела изложить свою нужду, как бабка взмахнула руками и сказала:

– Вижу, все вижу, моя хорошая. С мужем у тебя проблемы большие. Не любишь ты его, а он – тебя. Плохо все у вас. У меня травки есть специальные, всего двести рублей стоят. Будешь ему в чай подсыпать по чайной ложечке, и сердце его смягчится, будет он к тебе добрее, ласковее станет.

Ирина Васильевна нервно дернула плечами. Да, бабка оказалась не промах, как-то ловко и быстро все просчитала, но Ирина Васильевна пришла не за этим.

– А с дочерью у меня что будет?

Бабка закрыла глаза на минуту, сделала несколько пассов руками, а потом, когда снова посмотрела на пришедшую, сказала:

– Дочь твоя далеко, не вижу ее рядом с тобой.

– Ну это я и так знаю, – недовольно проговорила Ирина Васильевна, – а можно как-то на нее повлиять, чтобы она вернулась? Не знаю, заклятье какое-то наложить. Я хочу, чтобы она приехала к нам обратно. Сколько это будет стоить?

Старушка с насмешкой посмотрела на клиентку и покачала головой:

– Я такими вещами не занимаюсь, это против природы. Дочь твоя человек взрослый, захочет – сама объявится. А заставить ее это сделать никто не сможет.

Ирина Васильевна швырнула на стол заранее оговоренный гонорар и вскочила из-за стола.

– Я-то думала, вы действительно ясновидящая, а вы так, шарлатанка.

Впрочем, травки для мужа у бабки она потом, немного остыв от гнева в прихожей, приобрела. Ясновидящая на нее была не в обиде, даже сказала напоследок, что все у Ирины Васильевны будет хорошо. Не сразу, но будет. Та не поверила. Однако травки какое-то время в чай мужу добавляла, и Дмитрий Михайлович вроде бы действительно становился добрее, ну если не добрее, то засыпал намного быстрее, чем раньше. А потом снова между ними случился скандал, уже и неясно, по какой причине, и Ирина Васильевна от бессилия и злости спустила в унитаз остатки снадобья. Кажется, это всего лишь были мята и, наверное, чабрец. По крайней мере, так она определила по запаху.

В день, когда Стасе должно было исполниться тридцать лет, Дмитрий Михайлович вернулся с работы поздно и сильно выпивший. Ирина Васильевна, не привыкшая видеть в таком состоянии мужа, совершила чудовищную ошибку: начала с порога отчитывать, стыдить за его состояние и грозить выставить за дверь. Тогда Дмитрий Михайлович, не особо раздумывая над своими действиями и их результатами, ударил жену кулаком в лицо. Ирина Васильевна охнула от неожиданности и сильной боли, схватилась за глаз, а потом побежала в ванную комнату. Довольно скоро кожа вокруг глаза набухла и побагровела. Женщина подумала: «Ну вот и он, ожидаемый конец. Дотерпелась до мордобоя! И это в шестьдесят лет!» Холодный компресс совсем не помог, и следующие две недели Ирина Васильевна просто не выходила из дома. Хорошо, что она уже вышла на пенсию, и перед начальством не надо было выдумывать причину ее отсутствия на рабочем месте.

На другой день Дмитрий Михайлович искренне удивился, когда увидел заплывший глаз жены.

– Это ты где так приложилась? – спросил он, а не получив ответа, догадался: – Это я тебя, что ли, так вчера? – и почему-то засмеялся. Но Ирине Васильевне было не до смеха. Она зло смотрела на мужа и по-прежнему молчала. – Ну и чего ты пялишься? – рассердился Дмитрий Михайлович. – Ну двинул разок, подумаешь! Впервые дал слабину за столько лет жизни с тобой. А нечего было к пьяному лезть, сама виновата.

Он вышел из кухни и даже не извинился. Ирина Васильевна решила с ним больше не разговаривать. Никогда! Да, вот так в полном молчании они и будут жить теперь всю жизнь, думала она. Еще сам не выдержит этой тишины, первым прибежит мириться!

Но вышло по-другому. Сама Ирина Васильевна нарушила свое же решение. Через три дня, маясь дома от скуки и от боли в правом глазу, она зачем-то зашла на страницу дочери и обомлела: та вдруг поменяла аватарку. Спустя столько времени! Ирина Васильевна кинулась в комнату к мужу и позвала его:

– Там у нее фотография теперь другая.

Дмитрий Михайлович сразу понял, что жена имеет в виду. Он подскочил с дивана и засеменил по коридору. Ирина Васильевна нажала на пробел клавиатуры, ноутбук ожил, и перед родителями засветилось новое фото Стаси: она в белом элегантном платье, счастливая, улыбающаяся, в одной руке – скромный, но красивый букет, другая рука обращена тыльной стороной к объективу, а на безымянном пальце сверкают два кольца сразу – одно простое, а второе с небольшим бесцветным камушком. Фон фотографии неприметный, какие-то деревья, летний погожий день.

– Она что, замуж вышла? – прошептала сдавленным от волнения голосом Ирина Васильевна.

– Ну, судя по этой фотографии, да, – вяло ответил муж.

Настроение у обоих внезапно упало, как давление у гипотоника.

– А может, это заказная фотосессия? – привычно начала домысливать жена. – Я видела по телевизору, сейчас девки так делают. Сами себе цветы заказывают, а потом выкладывают в соцсети, будто бы им поклонники дарят. Вот и она тоже, платье напрокат взяла, кольца тоже и фотографа наняла.

– Да зачем ей это?

– Ну как зачем? Чтобы мы с тобой увидели! Она же все делает нам назло! Вот и решила отомстить, чтобы мы думали, что у нее все отлично. Ну неужели ты веришь, что она могла выйти замуж? Да кто ее возьмет? Тем более в ее возрасте! И где на фотографии муж?

– Мы тоже с тобой поженились в этом возрасте, – заметил Дмитрий Михайлович.

– Мы – это другое дело, – отрезала Ирина Васильевна, – а я вот уверена, что все это – постановка! Она как-то узнала, что мы бываем на ее странице, вот и решила утереть нам нос. Никакой свадьбы не было, и мужа у нее нет!

Жена продолжала еще что-то говорить, убеждать и себя, и его в правоте своих домыслов, но Дмитрий Михайлович ее не слушал. Он встал и побрел обратно в свою комнату, но уже какой-то другой, стариковской походкой. Он будто бы разом после просмотра этой фотографии постарел на двадцать лет. Что-то тяжелое опустилось на его плечи и давило, давило, придавливало к земле с силой, которой невозможно было противостоять.

Не так Дмитрий Михайлович представлял свою старость. Порой, когда он задумывался о будущем, то воображал себя во главе стола, допустим, на даче, за которым помимо него сидели жена, дочь, ее муж и их тщедушные дети, мальчик и девочка – для разнообразия. И для каждого из них у Дмитрия Михайловича находилось острое едкое слово, меткое ругательство, обидное высказывание, и все они сидели молча, боясь поднять глаза на него, патриарха этой семьи. Все слушали его речи, а потом робко отвечали тонкими испуганными голосами на его вопросы, покорно сносили ехидство и дрожали перед гневом его – вот такой должна быть старость Дмитрия Михайловича! Он бы питался ими, получал на регулярной основе эндорфины и наслаждался отведенными ему годами (а жить он планировал долго, да что там – бесконечно). И вот все это было разрушено и похоронено. Винил он в этом провале, разумеется, свою жену. Не надо было со Стаськой так резко, не надо было так прямолинейно, тут нужно хитростью, кнутом и пряником, а эта дура все испортила. И что теперь делать?

От бессилия он даже открыл сайт и приценился к стоимости железнодорожных билетов. Интернет предлагал сперва доехать до столицы, а потом с пересадкой до Санкт-Петербурга. Выходило долго и дорого. Пока на это Дмитрий Михайлович решиться не смог, поэтому отбросил идею как несостоятельную. Он еще надеялся, что что-то в жизни дочери изменится и она сама приедет к ним хотя бы на несколько дней, а там уж он как-то зацепится, как-то снова попробует найти к ней подход.

Так прошло девять лет.

Девять лет они заходили на страницу дочери в ожидании каких-то перемен, а те все не наступали. Все та же свадебная летняя фотография, все тот же город в описании. Боже, как быстро и бестолково прошли эти года! Словно мелкий дождь в пустыне, не оставив ни пользы, ни следа. Дмитрия Михайловича с помпой и шикарным застольем проводили на пенсию. Как бы он ни сопротивлялся последние пять лет, все-таки пришлось уступить – написать заявление об уходе. С кривой улыбкой выслушивал он дифирамбы и тосты, а сам с тоской представлял свою дальнейшую жизнь – бессмысленную и однообразную. Не жизнь, а дожитие.

Дни на пенсии понеслись еще стремительней: походы в туалет перемежались с посещением кухни, просмотр телевизора – с вылазками в супермаркеты. Полгода с апреля по октябрь жили на даче, остальное время – в квартире. Годы сменяли друг друга, но ничего не менялось в их жизни. О дочери они почти не говорили. С женой заводить такие разговоры было бесполезно, она тут же начинала выдумывать очередные бредни про бордели и алкоголизм.

Жизнь почти скрутила Дмитрия Михайловича, лишила его всего, оставила ни с чем, один на один с ненавистной женой, как вдруг одним сентябрьским вечером соседи по даче принесли уже и нежданные новости. Те самые, у которых была дочь Танечка, а теперь еще и трое внуков. Соседи зашли просто так, поболтать да выпить чаю, и как бы между делом сосед обронил:

– А не про вашу ли дочку статья недавно вышла?

– Какая еще статья? – недоверчиво отозвалась Ирина Васильевна, а Дмитрий Михайлович весь обратился в слух.

– Да мы тут любим всякие статейки почитывать в интернете, а потом смотрим – имя знакомое и фамилия. Станислава Воронцова, вроде бы вашу дочку так зовут?

– Ну, может, и про нашу, – неохотно согласилась Ирина Васильевна, – а что за статья-то?

– Про эмиграцию. Танечка с мужем вот тоже думают, может, переехать куда на несколько лет, интересный опыт, попробовать себя, так сказать. Думают в сторону Испании, язык даже начали учить всей семьей. Ну и присылают нам разные истории об эмигрантах, а тут читаем – и очень похоже на вашу дочь. Я вам сейчас ее перешлю.

У Ирины Васильевны, несмотря на теплый комфортный вечер, заледенели руки. Муж ее сидел, затаив дыхание, почти недвижимый и внешне вроде бы спокойный, но она угадывала его внутреннее напряжение. Соседка, вот глупая баба, удивленно спросила:

– А вы что же, не знали, что Стася уехала? Или просто нам говорить не хотели?

Сосед тут же одернул ее:

– Ну, перестань. Такие вопросы задавать неприлично. Вот, все, отправил вам статью. Может, это просто полная тезка вашей дочки. Всякое бывает.

Но все, сидящие за столом, и гости, и хозяева дома, были уверены – в статье речь шла именно об их Стасе. Затем соседи поспешно засобирались домой, и никто их не смел задерживать, наоборот, торопили как могли, хотелось уже поскорее открыть статью.

Родители ожидали чего-то большого, грандиозного, много букв, которые бы сложились в развернутые ответы на их скопившиеся за эти годы вопросы. На деле статья оказалась коротенькой. Для какого-то малоизвестного ресурса по эмиграции, уж сколько их развелось в наше время. Несколько неинтересных, банальных вопросов, на которые кратко и как-то пресно ответила Стася. Да, это была их дочь.

На фотографии к статье она стояла в ярком желтом платье на фоне вулкана с заснеженной вершиной. Мягко улыбалась, в глазах светилось какое-то умиротворение – так обычно смотрят на все люди, довольные своей жизнью. «Как растолстела», – радостно отметила про себя Ирина Васильевна. Фотографии мужа дочери, к ее сожалению, не было, – а то нашлись бы еще поводы позлорадствовать.

Из интервью они узнали, что Стася вот уже почти как три года живет в Эквадоре со своим мужем. Его пригласили работать в местный университет, они согласились. До этого жили в Испании в красивом городе Бильбао. Да, в Кито им тоже очень нравится – комфортный климат, фрукты круглый год, нет холодной зимы, есть лишь мокрый и сухой сезоны. За три года они успели немного попутешествовать по стране, и больше всего им полюбились Галапагосские острова. В планах, когда у мужа закончится контракт, а это случится через год, съездить в Перу и Колумбию, да и вообще посмотреть Южную Америку, раз выдалась такая возможность.

Презрительно фыркнув, Ирина Васильевна закрыла статью:

– Нашла, чем гордиться! Живут в нищей стране, в банановой республике, а сколько гонору! Муж якобы работает в университете, а она чем занимается – об этом ни слова. Да и разве хорошего специалиста пригласят в какой-то там Эквадор? Хорошего специалиста оставили бы в Испании. Фу, противно читать! А ты что думаешь? – обратилась она к задумчиво молчащему мужу. Дмитрий Михайлович ничего не ответил, но в его голове уже созрел план. Наконец у него был план!

Он выучит испанский, он приедет в Эквадор! И сделать это надо быстро, пока она не уехала дальше, перехватить ее на месте. Зачем ему это, он и сам не знал, вернее понимал, но смутно, истинная причина поступка пребывала пока в тумане, но план, план окрылял, давал стимул вставать каждое утро, вносил наконец хоть какой-то смысл в ежедневное существование и превращал дожитие обратно в настоящую жизнь.

В октябре они вернулись с дачи, и Дмитрий Михайлович принялся искать себе преподавателя, обязательно носителя языка, а не какого-то выскочку-самоучку, который и сам толком не говорит, а уже учит. В декабре он нашел Алехандру, и его план начал потихоньку осуществляться.

Для Ирины же Васильевны известие, что дочь живет в задрипанном Эквадоре, а не греется на пляжах Майами и не гуляет по Парижу между башнями и луврами, явилось своего рода лекарством, принесшим долгожданное облегчение. Она всерьез волновалась, что у Стаси может быть какая-то удивительная счастливая жизнь. А тут – тьфу, даже позавидовать нечему. Ирина Васильевна звонила подругам и язвительно высмеивала дочь: «До чего докатилась! Живет с не пойми с кем в Эквадоре, жрет одни бананы, спит под пальмами! Это же страна третьего мира, там ничего нет! Сколько сил в нее было вложено, и вот как она профукала свою жизнь! Променяла все, что у нее было, на вот это – на какой-то, прости господи, Эквадор!»

– Дос сервесас, пор фавор[7], – старательно выговаривал Дмитрий Михайлович. Это был уже их шестой урок, и первый – в новом году. Стремительно приближалась дата отъезда. Алехандра прислушалась к его пожеланиям и выстраивала программу изучения испанского специально под его нужды – больше практики, больше разговорной речи.

– Эрес инженер, – сказал Дмитрий Михайлович.

– No, no, – перебила его учительница. – Soy ingeniero[8]. Когда ти говорить про себя, говорить soy.

Уж сколько раз они повторяли эти правила, а он все никак не мог запомнить. Алехандра была спокойна, а вот Дмитрий Михайлович злился. Да что ж такое, неужели никак он не способен себе втемяшить эти дурацкие правила в голову?

– Несесито ун такси[9], – это он запомнил, это важно.

– Muy bien[10], – похвалила Алехандра, – ти уже забронировал отель?

Он ничего еще не бронировал. При мысли о предстоящем путешествии длиною в несколько дней у него холодело сердце. Жена была уверена, что билеты он сдал – не посмел ее ослушаться, а он с ужасом наблюдал, как на календаре таяли день за днем, приближая дату отъезда. Признаться Дмитрий Михайлович мог только Алехандре:

– Не знаю, с чего начать. У меня сложный рейс, сначала до Москвы, потом Гавана, затем Богота и уже после нее – Кито.

– La Habana es una ciudad muy hermosa[11], – как всегда, с улыбкой отозвалась Алехандра, – ти устать после перелета, может, есть время для побыть в Гавана?

«И правда, – подумал Дмитрий Михайлович, – отчего не побыть и в Гаване, а когда еще? Пожить пару дней, привыкнуть к часовому поясу, побродить по улицам, даже покурить знаменитые кубинские сигары». Он был благодарен Алехандре за идею:

– Знаете, у нас раньше была песня такая популярна: «Куба далеко, Куба рядом, Куба рядом».

Алехандра очаровательно засмеялась:

– Теперь для тибя Куба рядом!

Да, так оно и было. Оставалось только решить множество организационных вопросов: поменять деньги, забронировать отели, а как быть с транспортом? Ах да, несесито ун такси – с этим он справится.

В последующие дни Дмитрий Михайлович обратился в одно туристическое агентство и с его помощью выбрал и оплатил два отеля: один в Гаване, другой – в Кито. В Боготе отель ему был не нужен, там он только делал трехчасовую пересадку. Нелюбезную и невзрачную девушку, сотрудницу агентства, попросил, чтобы отели были недорогие, но удобные, находились в центре городов, недалеко от туристических достопримечательностей. Счет она выставила все равно немаленький. Дмитрий Михайлович подозревал, что переплатил, но делать было нечего, сам он этот вопрос решить не смог бы – не было опыта в таких делах. Девушка распечатала на цветном принтере его бронирования и даже не догадалась пожелать счастливого отдыха. Еще одна бестолковая идиотка. Ну да ладно, главное, что дело сделано. Поменять деньги оказалось куда проще: в ближайшем обменнике протянул в окошко рубли, получил доллары по заранее уточненному курсу. Вот и все. До отъезда оставались считаные дни.

Последнее занятие с Алехандрой вышло скомканным. Даже как-то некрасиво получилось. Снова и снова испанка заставляла его спрягать глаголы, и снова он путался, раздражался, а потом вдруг резко распахнулась дверь, и в комнату влетела его жена, разъяренная, как мегера.

– Все, закончили занятие, ясно? – заорала она в экран ноутбука. Алехандре хватило ума и такта тут же отключиться. «Молодец, вовремя сообразила», – подумал про нее Дмитрий Михайлович.

– Ты что творишь? – в ответ зашипел он на жену.

Та выхватила из кармана засаленного халата пачку долларов, которые он, как ему казалось, надежно спрятал в ящике прикроватной тумбочки.

– Нет, это ты что творишь? Зачем тебе доллары? Откуда у тебя эти доллары? Ты ей переводить собрался, этой Сашке-испашке? Этой вебкамернице?

Дмитрий Михайлович медленно поднялся со стула и встал почти вплотную к жене. Теперь это выходило не так эффектно, как раньше. Раньше он был намного выше ростом, а сейчас – вот что делает старость – они почти сравнялись в сантиметрах.

– Ты по какому праву рылась в моих вещах?

– По такому! Я жена твоя!

– Да уж, жена, – мрачно согласился Дмитрий Михайлович.

Он резким и неожиданно ловким движением вырвал у нее из рук деньги и убрал к себе в карман домашних штанов:

– Чтобы больше по моим вещам не рылась.

– А то что? – бесстрашно выпалила Ирина Васильевна. Она жаждала этой ссоры, жаждала показать мужу, что больше его не боится, что наконец-то, спустя сорок лет, готова дать отпор. Ну давай, попробуй ударить, а я тебе отвечу, я тебя тоже ударю, ну давай, давай! Она даже переминалась с ноги на ногу, как опытный боксер. Но Дмитрий Михайлович нокаутировал ее по-своему:

– Я завтра улетаю в Эквадор. Доллары мне нужны для поездки.

– Ка-а-акой Эквадор? – по-куриному заверещала жена. – Я тебе сказала все отменить!

– А я не отменил.

– Я сейчас санитаров вызову, у тебя деменция или этот, как его, Альцгеймер? Куда ты собрался? Я тебя никуда не отпущу.

– Перестань, – устало и раздраженно бросил Дмитрий Михайлович. От ссоры с женой началась мигрень, он приложил пальцы ко лбу и зажмурился. – Дай лучше таблетку, голова болит.

– Вот видишь! – злорадно сказала Ирина Васильевна. – Куда тебе лететь, ты весь больной!

– Черт с тобой, сам возьму.

Дмитрий Михайлович вышел из комнаты на кухню и вдруг понял, что не знает и никогда не знал, где в его собственной квартире хранятся лекарства. В этом шкафчике? Вот в этом? Или вообще не здесь, а в комнате жены? Или в холодильнике? Кажется, он видел там на полке какие-то банки. Пока Дмитрий Михайлович мучительно соображал, где ему искать, за спиной появилась жена:

– На вот, – она протянула ему облатку ибупрофена.

Муж схватил, засунул в рот сразу две и запил водой из чайника.

– И как же ты туда полетишь, в Эквадор? – насмешливо спросила Ирина Васильевна. – Ты же никогда нигде не был.

– Полечу, – упрямо ответил Дмитрий Михайлович.

Утром следующего дня она проснулась рано, в начале седьмого, но в квартире уже никого не было. Ирина Васильевна до последнего не верила, что муж решится на это безумие – полет на другой конец земного шара! Столько времени, а главное – денег! Да и зачем – вот вопрос. На всякий случай она проверила другие комнаты – нет, действительно уехал. На кухонном столе нашла записку: «Напиши ей “Вконтакте”, что я лечу. Буду в Эквадоре 10 февраля». Тогда впервые за долгое время Ирина Васильевна заволновалась. А что, если дочь не ответит? Как он будет ее искать там, в незнакомой стране? Да еще без языка. В то, что муж за два месяца выучил испанский с какой-то там Сашкой-вебкамерницей, она, разумеется, не верила. Господи, вот жили же хорошо, спокойно, так нет – понесло его на приключения!

Однако все-таки выполнила его просьбу, для этого пришлось засветить фальшивую страницу, с которой они следили за аккаунтом дочери. Та ответила не сразу, но все-таки ответила, сдержанно поприветствовала, удивилась, конечно, но пообещала связаться с отцом. Ирина Васильевна хотела что-то спросить еще, написать, задать вопросы, но потом спохватилась: главное сейчас не это, главное, чтобы муж долетел, чтобы они встретились, чтобы потом вернулся. Сколько раз она мечтала о том, чтобы вот так в одиночестве и тишине сидеть в квартире, чтобы жить для себя и ни от кого не зависеть, а теперь поняла, что пустота жилья пугает ее. Не слышно ничьих шагов, никто не сидит в туалете, не шаркает ногами по потертому линолеуму – страшно. Жить одной очень страшно – не знаешь, куда себя деть, а уж умирать тем более. Захотелось даже написать мужу что-то приятное, как-то выразить свое отношение. Она взяла в руки телефон и отправила ему сообщение: «Возвращайся».