Я – поэт. Этим и интересен.
Огромный, дерзкий, напористый – Владимир Владимирович Маяковский вошел в историю как человек-плакат, человек – громогласное заявление, молнией вписанный в русскую литературу XX века. Его фигура стала почти карикатурной по своей силе и масштабности: рост под два метра, тяжелый голос, взгляд, прожигающий публику. Он был человеком революции, пророком эпохи, который «Видите – гвоздями слов прибит к бумаге я». Однако за внешней несгибаемостью этого литературного титана часто прятался испуганный мальчик, слишком рано столкнувшийся со страхом и одиночеством.
Родился Маяковский в 1893 году в селе Багдади Кутаисской губернии (нынешняя Грузия) в семье лесничего. Жизнь его семьи резко изменилась в 1906-м, когда от заражения крови – из-за случайного укола иголкой – внезапно умер его отец. Володе тогда было всего 13 лет. Эта смерть оставила глубокий след в его психике. С тех пор он боялся крови. Причем не метафорически, а буквально: вид крови вызывал у него физическую реакцию – тошноту, слабость, панический ужас. Возможно, поэтому особое внимание он всю жизнь уделял гигиене: был чистоплотным, вплоть до мании. В поездках всегда брал с собой личную посуду – ложку, вилку, нож, бокал – и пользовался только ими. Его бокал находился на шкафу: Маяковский опасался, что кто-то по ошибке отопьет из него и «передаст» что-то через слюну, будь то болезнь или чужая энергия. Сложно представить, что такой яростный публичный оратор, умевший захватывать толпу буквально с первой строчки, был в быту тревожно-замкнутым, чуть ли не маниакально оберегающим личные границы. Но именно это делает его таким близким и человечным.
Маяковский редко говорил о страхе в прямом смысле. Он был слишком горд, слишком заворожен образом бунтаря. В одной из своих лекций, шутя, он сказал:
«Я боюсь только одного – плохих рифм. Все остальное – поправимо», – однако его привычки, письма, стихи передают то, чего он действительно боялся: предательства, болезни, старости, забвения. В поэме «Вот как я сделался собакой», которая, по сути, откровение, и крик, и исповедь, он признается:
«Весь как есть искусан злобой!»
Маяковский был безмерно влюбчив, почти болезненно зависим от женского внимания и тепла; в частности, Лиле Брик он говорил:
«Любовь – это сердце всего. Если оно прекратит работу, все остальное отмирает, делается лишним, ненужным. Но если сердце работает, оно не может не проявляться во всем».
Он переходил из конфликта в восторг, от брошенности к жажде быть боготворимым – и снова в бездну отчаяния.
Он страдал от проблем с кожей – экземы, зуда, – и это тоже, по словам биографов, изматывало морально. Именно страх – быть ненужным, покинутым, забытым – во многом стал той последней каплей, которая привела к трагическому финалу. В 1930 году, на пике творческой силы, богатый, узнаваемый, влиятельный, Маяковский умирает из-за выстрела в сердце. В предсмертной записке Маяковский написал: «Всем: не вините никого в моей смерти и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры, товарищи, простите – это не метод (не советую другим), но у меня выхода нет…»
Элегантность, азарт, голос с легкой хрипотцой, который украшал добрую половину советского кино периода 60–80-х. Андрей Миронов, сердцеед в шикарном пиджаке, знаток интонации и вечная звезда экрана. Его роли – сплошное движение: бегает, смеется, поет, танцует. Возможно, это неслучайно?
Миронов боялся замкнутых пространств, и в кинематографических кулуарах этот страх был известен. Он избегал небольших лифтов, предпочитал не запираться в гримерке, и сцена была для него способом убежать от внутреннего сжатия.
Клаустрофобия нередко – телесное выражение гораздо более сложной тревоги: страх потерять свободу, контроль, реактивность.
У актера, который жил на грани – аплодисменты как кислород, – страх замкнутого пространства был не просто физиологическим, а, скорее всего, экзистенциальным. Застрять – значит исчезнуть.