Яркий и тонкий солнечный луч, пробиваясь через оконное стекло и щель между расшитыми узорами занавесками, коснулся умиротворенного лица крепко спящего Алексея. По мере подъема небесного светила над горизонтом золотистая полоса света еще сильнее и настойчивее освещала его лоб, брови, веки и скулы, покрытые редкими веснушками. Наконец яркий солнечный свет заставил юношу пошевелиться. Где-то поблизости громко и пронзительно прокукарекал петух, заявляя всей округе о наступлении утра и начале нового дня. Промычала корова в хлеву, закудахтали куры. Алексей поморщился, борясь с ярким солнечным лучом, не дававшим ему досмотреть сон. Он почесал рукой нос, чмокнул губами, поморщился и повернулся на другой бок, не пробуждаясь, решив спать дальше вопреки всему происходящему вокруг него.

Юность брала верх над обстоятельствами. Истраченные днем ранее силы требовали восстановления и по природе своей могли это делать бесконечно долго. Сон одолевал молодой организм с невероятной силой, особенно в утренние часы, когда солнце только собиралось показываться над горизонтом. В это время сон невероятно глубокий, крепкий, сладкий. Пробуждаться именно в эти часы тяжелее всего. Сопротивление организма подъему будет огромным. А потому ему легче не противиться, а просто расслабиться и продолжить спать, что и делал семнадцатилетний молодой человек.

На широкой кровати рядом с ним лежали и так же крепко томились в глубоком сне мальчик и девочка. Они приходились ему дальними родственниками – детьми его двоюродной тетки. По давней сельской традиции за неимением лишних спальных мест в скромном по размерам деревенском доме детей часто укладывали спать вместе, а потому на одном ложе могли одновременно пребывать и два, и три, и даже четыре ребенка. Кровати занимали самые младшие в семействе, а также их родители, чье ложе отделяла от общего помещения широкая занавеска. На сундуках и лавках ночевали старики, положив на них перины. Полати под потолком, между печью и бревенчатой стеной, отдавались детям постарше и подросткам.

Алексею на попечение с недавних пор оставляли самых младших детей. А потому и спал он на одной постели с ними, часто ночью укрывал их одеялом, которое те постоянно скидывали с себя, как обычно делают дети. Первой, у самой стенки, ложилась спать младшенькая Татьяна – белокурая девочка с голубыми глазами, пошедшая внешностью в родню по материнской линии. Потом ложился ее старший брат Василий – темноволосый, смуглый, кареглазый, являвшийся едва ли не копией своего отца, в жилах которого текла цыганская кровь от деда. Место на краю кровати отдавалось Алексею – как самому возрастному из подрастающего поколения семьи, а потому способному присмотреть за младшими даже во время их безмятежного сна. Второе по значимости среди детей и подростков место занимал тринадцатилетний Савелий – старший сын хозяев, под стать своему брату смуглый и черноволосый, он спал на полатях у печи, куда луч солнца не доставал никогда, но зато здесь было всегда теплее, чем еще где-либо в бревенчатом деревенском доме.

Одна комната, иногда называемая светлицей или горницей, имела земляной пол, низкие стены с крохотными окнами, дощатую дверь в сени. В самом центре ее стояла выбеленная деревенская печь – сердце сельского жилища, вокруг которого строилась вся жизнь проживающей здесь семьи. За перегородкой в углу располагался чулан. С другой стороны от печи, за плотной занавеской, была родительская спальня. Напротив нее стоял у окна обеденный стол. Возле него две длинные лавки, а у стены большой старый облезлый сундук с навесным замком. У входа в дом, в самом углу, размещалась кровать, на которой и спали в то солнечное утро лежавшие на ней рядом Алексей, Вася и маленькая Таня. Безмятежный сон последних ничем нельзя было прервать – до того он был по-детски крепок. А вот самому старшему пришлось сделать над собой усилие, время подъема пришло неожиданно, резко и не к месту. Пробуждение далеко не всегда бывает добрым, спать все равно еще сильно хочется.

– Алеша! – негромко позвала юношу тетка, приоткрывшая входную дверь и показавшаяся в проеме. – Вставать пора.

Юноша нехотя, тщательно скрывая свое недовольство от внезапного и так нежелательного пробуждения, поднялся с кровати. Потом с завистью посмотрел на спящих рядом малышей и поправил на них одеяло. Бросил взгляд на полати, где продолжал крепко спать Савелий, и вышел в сени.

Своей тетке Алексей полностью подчинялся и никогда ей не перечил, так как всецело зависел от нее уже больше полугода, как остался совершенно один, без родительской опеки. Волею судьбы он оказался в стенах теткиного дома, где имели место быть в череде событий и случайные совпадения, и крутые повороты того периода его юной жизни, на которые пришлось начало войны и ее первые месяцы, перевернувшие весь размеренный уклад жизни десятков миллионов мирных людей.

– Умойся. Потом молочко с хлебушком поешь, – сказала тетка, – и сходи прямо сейчас с Семеновной на дальний удел. Надо сегодня там пару ведерок картошки посадить. Пока не видит никто да Хряк не прознал.

Семеновной тетка называла свою престарелую свекровь, с которой проживала под одной крышей с первого дня оккупации деревни гитлеровцами. А прозвищем Хряк селяне наделили одного из самых крупных по телосложению и росту мужчин в округе. Он был сыном деревенского старосты и одновременно полицаем-изменником – прислужником немецких оккупантов.

Хряк не являлся коренным жителем, поскольку не родился здесь. Его семья перебралась в эти края во время коллективизации, в период образования колхозов. И, по словам некоторых селян, свои родные места они покинули не по доброй воле. Слыли кулаками, жили, по деревенским меркам, зажиточно, держали батраков, с которыми не ладили и жестоко обращались. А потому с новой властью не ужились, в колхоз не вступили и были вынуждены бежать в другие края, чтобы не быть сосланными куда-нибудь в Сибирь как враги народа. На новом месте им удалось прижиться, ассимилироваться, завести небольшое хозяйство. Они смирились с новыми порядками, приняли все условия новой жизни, начали работать в колхозе и со временем стали своими для всех. Про их прошлое в деревне постепенно забыли.

Высокий, плечистый, крупного телосложения, с широким лицом, с небольшим животом, непривычным для двадцатилетнего парня, старший сын семейства быстро был наделен селянами кличкой Хряк. Весь его облик соответствовал этому. А еще дополнялся особенным взглядом его крохотных, глубоко посаженных глаз, почти скрытых из-за длинной темной челки волос, свисавшей до самых бровей. Хряк редко на кого-либо смотрел прямо, словно одаривать людей взором было ниже его достоинства. Голову он держал высоко. При этом сутулился. Когда он просто стоял на месте, длинные руки его с огромными волосатыми кулаками свисали чуть ли не до самых колен. Такой облик человека в сочетании с его глазами и постоянно угрюмым выражением лица отпугивал всех и отдалял, препятствуя какому-либо сближению. С Хряком никто никогда не дружил, не общался, не пытался строить с ним хоть какие-то отношения. Сам он тоже на контакт шел неохотно, был нелюдим, предпочитал общаться только в кругу семьи. Если и смотрел на кого, то с брезгливостью, злобой во взгляде. Отпугивал от себя сразу, подчеркивая свое физическое превосходство габаритами тела и силой в руках.

Призыва на службу в Красную армию еще до начала войны Хряк избежал благодаря плоскостопию. Да и сам он не особо горел желанием служить Родине, а потому с удовольствием остался дома и продолжил трудиться на колхозной ферме – единственном месте в округе, где смог прижиться из-за своего скверного характера. Мобилизация его не коснулась. На фронт призывали тех, кто здоров. Да и председателю колхоза не годившийся для службы по возрасту крепкий мужчина в хозяйстве был нужен. Вот только из-за отсутствия лишних рабочих рук обязать того выполнять трудовую повинность больше, чем было раньше, ему не удалось. А когда весь скот с фермы был перемещен куда-то за пределы района, Хряк и вовсе отказался что-либо делать, как и все остальные члены его семьи. Фронт приближался. Красная армия отступала. В такой обстановке местные жители, вспомнив об их прошлом, не исключали, что те ждут прихода врага и установления новых оккупационных порядков.

Примерно так все потом и вышло. Хряк со своим отцом быстро нашли общий язык со ставленниками немецкой администрации и пошли к ним на службу. Его отца назначили старостой над жителями нескольких деревень, а сын добровольно вступил в ряды полиции. Положение бывших кулаков и врагов советской власти тем самым заметно улучшилось. Полномочия они получили большие, а потому держали в страхе все оставшееся местное население, состоявшее исключительно из стариков, женщин, детей и подростков. Мужчин в деревнях почти не было, так как все они были призваны на фронт еще в первые месяцы войны. А те, что остались, были увечными, больными или не подходившими по возрасту для службы в армии.

Тетка Алексея боялась Хряка, пожалуй, намного больше остальных полицаев и других прислужников новой оккупационной власти. Причиной тому послужил их недавний конфликт на колхозной ферме, где та работала бригадиром, а потом и вовсе ее возглавляла. Хряк все время не очень охотно выполнял ее задания или вовсе от них увиливал. А тогда и прямо отказался от порученной работы, чем в немалой степени разгневал ее. Дело могло дойти и до разбирательств у председателя колхоза, но пришла война, и многое в жизни начало меняться до неузнаваемости. Мужчины ушли на фронт, скот с фермы перегнали в глубокий тыл, часть местных жителей направилась на восток, спасаясь от бед. В деревне остались немногие ее жители.

Алексей спустился в погреб. Во взятый с собой суконный мешок он пересыпал два ведра семенной картошки и поднялся с ним наверх. Семеновна с лопатой в руках уже ждала его. На участке вдали от дома, располагавшемся на уклоне к реке, постоянно оглядываясь по сторонам, они в быстром темпе посадили взятые с собой клубни.

– Я так и знал! – ударил по воздуху громогласный и легко узнаваемый всеми в округе бас Хряка. – Шел вдоль реки и увидел, что кто-то клочок земли вскопал там, где никто не найдет и не увидит. Так и подумал, что это из двух ближайших хат жильцы схитрить пытаются. Меня обмануть. Подождал в кустах и нашел.

Поправляя на плече ремень от винтовки, он, широко ставя свои длинные ноги, вышел из кустов. Видя его приближение, Алексей начал укорять себя за оплошность. Он вновь ослабил внимание. Решил, что в столь ранний час никто не будет ходить по округе. Но Хряк оказался не таким. Ненависть к людям кипела в нем. И ради удовлетворения своего чувства мщения всем вокруг себя даже за самые ничтожные обиды он готов был пойти на любые изощрения. Он не спал ночами или вставал еще до восхода солнца. Дежурил в засадах возле лесных троп, чтобы подкараулить кого-либо. Сидел в зарослях и наблюдал за жителями отдельного дома, чтобы застать их за попыткой сделать схрон для продуктов или вещей. Его энергия на поприще мести и наказания была неисчерпаема. Накопленные обиды на бывшую власть, на существовавшие раньше порядки, на советские законы он реализовывал без устали. Пойманных на месте мирных жителей, желавших спрятать что-нибудь съестное в голодное время, он тут же наказывал изъятием этих продуктов. Угрожал им расправой, отводом в полицию или в немецкую комендатуру. Некоторых заставлял искупать вину, работая на земельном участке у собственного дома или в хлеву, где держал кур, свиней, овец и коров.

– А ты, щенок, опять мне попался! Мало тебе было?! – отвесил он Алексею подзатыльник, когда тот, нахмурившись, исподлобья взглянул на Хряка.

В конце сентября прошлого года юноша принял тяжелое для себя решение остаться со своей двоюродной теткой и ее детьми по ее же просьбе. Не хотела она отпускать парня никуда, зная о его деревенской закалке и об умении работать на земле. Выжить во время оккупации без мужских рук в хозяйстве ей казалось невозможным. А потому она со слезами на глазах уговорила Алексея остаться в ее доме, давя на их родство. Не зная, куда ему идти в то время и где искать мать и сестер, он решил поддаться ее уговорам и остаться. Хотя бы на тот период, пока что-нибудь не наладится в жизни.

С тех пор он стал помощником своей тетке по дому и тянул на себе всю мужскую работу. Все это продолжалось без каких-либо проблем и напастей, пока не наступили холода и дороги не засыпало снегом. Расчищать их для нужд оккупационной администрации и для проезда техники немецкой армии было некому, а потому на это дело привлекли всех местных жителей, физически пригодных для тяжелой работы.

Вот тут и прознал народ о том, что Хряк и его отец состоят на службе у врага. Старший из них прошел по всем дворам и объявил себя старостой, назначенным оккупантами. Сделал это грубо, надменно, с суровым видом большого начальника. А младший сопровождал его с оружием на плече и со странной повязкой на рукаве, которую потом мирные жители увидели у многих своих земляков.

– Я теперь в полиции и служу великой Германии! – пробасил Хряк в доме двоюродной тетки Алексея и кивнул на свое плечо как на намек о принадлежности к новой силе. – А потому вы все должны меня слушаться и безоговорочно подчиняться.

Алексей и его тетка с выражением недоумения на лицах посмотрели на него.

– Собирайтесь! Лопаты с собой возьмите. Пойдете дорогу от снега чистить. Через четверть часа чтоб все у моего дома были. Кто опоздает или не пойдет, будет наказан, – пробасил он и хлопнул дверью.

– Не пойду я! – прохрипел Алексей после того, как Хряк и его отец вышли из их дома. – Сбегу в лес. Буду партизан искать. Мне директор школы сказал, что в наших местах собирались создать такой отряд, если немцы придут.

– Собирайся, Алеша! – начала обливаться слезами его тетка. – Этот дурак на все способен. Меня люто ненавидит. Всех вокруг ненавидит. А сейчас у него в руках власть и ружье. Он если пообещал, что накажет, значит, так и сделает. Чего доброго, дом подпалит. И куда потом со свекровью и детками малыми. Пойдем лучше дорогу это проклятую чистить, а там поглядим.

Юноша в ответ заскрипел зубами. Он почувствовал себя заложником сложившихся обстоятельств. Тетка боялась остаться без него. Давила на жалость, умоляла ради ее детей. И так как идти ему в канун наступающей суровой зимы было некуда, то он терпел ее слезы и уговоры, жил и работал в ее доме, взамен получая кров, тепло и питание.

– Плохо работаешь! Живее давай! – часто кричал на него Хряк в то время, когда шла расчистка от снега очередного участка местных дорог, казавшихся бесконечными для тех, кто под присмотром полицаев с утра до вечера был на них.

Алексей на самом деле не особо старался. Двигался медленно, снега лопатой черпал немного. Когда его куда звали, то двигался не спеша, откровенно лениво. Работать на пользу врагу он не хотел. Держался только из-за уговоров тетки. Хряк злился какое-то время. Смотрел на него искоса, бранился иногда, а через несколько дней не выдержал и, высказав в адрес юноши отборную брань, подошел к нему и с размаху ударил ладонью по спине. Немалая физическая сила здоровяка-полицая сыграла свою роль. Он ее воздействия Алексей отлетел в сугроб. Резкую боль и жжение ощутил он в районе лопаток. Дыхание сбилось. Да еще в открытый от внезапного удара в рот набился снег. Юноша закашлял и стал изо всех сил выбираться из снежного навала на обочине назад на дорогу.

В этот момент его охватила невероятная решимость, обуяла жажда мести. Перед ним настоящий враг – изменник-полицай. Хряк стоял на дороге и смотрел на реакцию Алексея. Он ждал от него проявления уважение к его силе и полной покорности со стороны парня.

– Ну что? – прохрипел немецкий прислужник.

Но вместо ответа юноша кинулся на него с кулаками. Драться он совсем не умел, но всегда с отчаянием это делал, когда приходилось сражаться в детстве с ребятами из соседней деревни или выяснять отношения со школьными хулиганами. На этот раз весь его гнев стал выплескиваться на Хряка. Но тот как будто ожидал чего-то подобного и увернулся, избежав встречи с кулаком Алексея. В свою очередь он тут же с размаху ответил ему. Костяшки его сомкнутых огромных пальцев попали в голову парню. Тот снова оказался на земле. Только встать быстро, как в первый раз, уже не смог. Из его глаз посыпались искры, лицо пронзила резкая боль. Алексей не успел прийти в себя, как Хряк снова ударил его. Только на этот раз ногой в живот.

– Очухаешься и за работу! – проорал он над ним.

Юноша начал медленно подниматься с земли. Его шатало из стороны в сторону. Глаз слезился после удара. Болел живот в том месте, куда попал носок сапога полицая. Гнев не проходил. Любой ценой он сейчас хотел наказать проклятого изменника, даже ценой собственной жизни.

– Ах ты гад! – прохрипел Алексей и снова пошел в атаку на Хряка.

Тот завелся не меньше своего оппонента. Только на этот раз применять свою огромную силу он не стал. Наделенный многими полномочиями полицай скинул с плеча винтовку и навел ее на юношу. Это нисколько не остановило того. Алексей продолжал идти вперед, крепко сжимая в ярости кулаки.

– Нет! – как молния, пронзил воздух вокруг крик его тетки.

Та бросилась прямо на Хряка и в последний момент оттолкнула его оружие в сторону. Звучно и резко прогремел на морозе выстрел. Все женщины и подростки, которые в это время на немного отвлеклись от работы по расчистке дороги от снега, вздрогнули от неожиданности. Кто-то из них вскрикнул. Тетка Алексея упала на землю. Не глядя на нее, полицай застыл, продолжая сжимать в руках оружие.

Юноша остановился. Почувствовал, как что-то обожгло ему руку. Взгляд его в это время сфокусировался на родственнице. Она поднималась на ноги и твердила в адрес Хряка:

– Он будет работать, будет. Я обещаю, я обещаю. Будет, будет.

Полицай расплылся в улыбке. Алексей в это время схватился за плечо. В рукаве его ватной куртки была дырка от пули. Он понял это и оцепенел. Смерть снова прошла где-то рядом с ним и вновь не тронула его. Спасение его жизни заключалось в решительных и смелых действиях тетки. Она защитила его, кинувшись на винтовку Хряка. А тот стрелял на поражение. Он решил наказать и самого Алексея за непокорность и одновременно устрашить всех тех, кто был в это время рядом. Его готовность лишить жизни любого ради покорности ему была уроком для остальных.

– Не ранен? – подскочила к юноше тетка и начала ощупывать его руку.

Что-то жгло под одеждой плечо юноши. Он попытался согнуть и разогнуть локоть, пошевелить пальцами. Все функционировало прекрасно, но легкая боль не покидала его.

– Все на сегодня! Расходитесь! – прокричал Хряк.

Он подошел к Алексею и злобно взглянул на него своими маленькими глубоко посаженными глазами.

– Ее благодари! А в следующий раз я тебя сразу застрелю, если нормально работать не будешь, – гневно произнес он, развернулся и пошел прочь.

Лишь дома, скинув с себя одежду, юноша увидел на плече отметину от пули. Пройдя сквозь ткань ватной куртки, она всего лишь коснулась кожи на руке и оставила легкий ожог на плече.

Это был сигнал к действию. Алексей понял, что должен предпринять что-то в ответ. Работать на врага он не хотел. В нем кипел гнев бойца. Он жаждал схватки и победы. Ненависть к Хряку и всем его коллегам-полицаям бурлила в его молодых жилах. Но воевать ему было совершенно нечем. Оружия он нигде не добыл, хотя какое-то время находился там, где шли бои. Не раз встречал и видел бойцов и командиров Красной армии. Но к своей досаде, не смог обзавестись оружием.

На тетку он не сердился. Она спасла ему жизнь. Но чувства благодарности к ней тоже не испытывал. Алексей злился на нее, потому что она уговорила его остаться. А еще он ненавидел себя, так как мог не слушаться ее, а уйти намного раньше куда-нибудь в сторону отодвигавшейся на восток линии фронта. Он чувствовал в себе силы дойти до нее, перейти ее и быть сейчас там, где нет оккупантов.

Решение к нему пришло мгновенно. Он подскочил, схватил свою одежду и выбежал из дома на мороз. Глаза его глядели в это время только вперед. Куда ему идти сейчас, он не знал, но и в то же время ему было все равно. Лишь бы не оставаться с теткой, не работать на немцев и полицаев. Жажда гнева и свободы бурлила в нем.

– Найду партизанский отряд и останусь в нем! – твердил он сам себе под нос, искренне веря в слова директора своей школы о планах создания сил сопротивления врагу на оккупированных территориях.

Только где искать партизанский отряд, он не знал. Слухи о действиях подобных в их деревне не присутствовали. Местные жители о таком не ведали. До сих пор в окрестностях никто не заявил о себе как о партизане или подпольщике. В первые дни оккупации иногда появлялись в Климове солдаты Красной армии поодиночке или малыми группами. Они выходили из окружения, пробивались к своим. У селян просили помощи продуктами и вещами. Потом уходили так же тихо, как и приходили. Говорили в деревне о таких случаях тихо и между собой. Люди начинали бояться новой власти. К сожалению для Алексея, в их с теткой дом ни один красноармеец не зашел, хотя жили они близко к окраине.

Кутаясь от сильного холода в ватную куртку, он быстрым шагом двигался на восток. Дороги местные он немного знал, но шел больше наугад и совершенно не видя перед собой конечной цели. Тем более он не знал, где искать партизанский отряд и существует ли таковой. Через некоторое время Алексей набрел на перекресток, который находился под охраной не то гитлеровцев, не то полицаев. Дорога перед ним была перегорожена шлагбаумом, но дежурного у него видно не было. Видимо, как подумал юноша, тот в это время прятался от холода в сторожке, что стояла неподалеку.

На всякий случай Алексей обошел перекресток стороной и двинулся дальше, думая уже о том, чтобы перейти линию фронта, тем самым покинуть оккупированную гитлеровцами территорию. Цель выйти к позициям Красной армии показалась ему даже лучшей перспективой. По пути он решил вести разведку и запоминать все о враге, что покажется ему стоящим, для последующей передачи бойцам и командирам, которых он встретит. Вот только и о точном расстоянии до линии фронта ему ничего не было известно. Радио в деревне отсутствовало. Информация о результатах боевых действиях к селянам не поступала.

– Стой! – вывел его из оцепенения чей-то громкий голос, прозвучавший сзади.

Кричали издалека. Вероятно, его увидели с поста. Но было уже поздно. Луна показала часовому лишь удаляющуюся фигуру парня. Несмотря на это, Алексей решил ускорить шаг, что завело тех, кто охранял перекресток. Прозвучал выстрел, потом второй. Юноша перешел на бег и вскоре спустился в низину, где изменил направление, но не стал останавливаться. Стреляли по нему, и в этом он не сомневался. О преследовании тоже не думал. Решил, что никто в такой холод за ним не пойдет, даже по его следам, которые оставались на снегу.

Но Алексей недооценил тех, кто был в сторожке у шлагбаума. Свет фонарика в лесу он позади себя заметил почти случайно. За ним шли по отпечаткам его ног. Он ускорил движение и двинулся в самую чащу туда, где свет луны освещал бурелом, с трудом проходимый. Парень несколько раз споткнулся, упал, поднялся и снова пошел вперед. Ноги его начинали тонуть в снегу. Навалы из стволов старых деревьев заметно снизили его скорость и мешали свободе движения. Алексей уже начал жалеть о том, что изменил тактику. Ему надо было держаться более открытых участков леса, чтобы не терять скорости и оторваться от преследователей.

– Стой! – опять взревел кто-то позади.

Прозвучал винтовочный выстрел. Пуля сбила ветку рядом с головой парня, и он снова попытался увеличить скорость бега. Но лес мешал ему избавиться от идущих следом. Снова прогремел выстрел. Пуля прошла где-то рядом. Алексею показалось, что он даже слышал ее свист. Опять выстрел. На голову ему что-то упало. Вероятно, опять задело ветку на дереве. Паника начала окутывать парня. Дыхание сбилось, сердце, казалось, стало вырываться из груди. Позади опять выстрелили в него, потом еще и еще. Пули пролетали где-то рядом, но не задевали парня.

Наконец он перепрыгнул через ствол лежащего на земле дерева и почти свалился в овраг, уходивший дальше в лес. С одной стороны овраг показался Алексею ничем не заваленным, и он сразу принял решение бежать именно в том направлении. Луна не освещала выбранного юношей пути. Это было ему на руку. Через несколько минут он почувствовал, что позади уже никто не кричит. В него никто не стреляет. Значит, решил он, оторваться от преследования все же удалось. Удалось спастись и от пули. Только лес кругом да темнота такая, что почти ничего невозможно разглядеть. А еще мороз, который крепчал час от часу и не жалел ничего живого вокруг. Перспектива замерзнуть парня не прельщала. Дороги видно впереди не было. Кругом только густой лес и сугробы.

Поняв, в какой ситуации он оказался, Алексей едва не начал паниковать. В нем сейчас побеждала та его сущность, которая очень часто призывала его к спасению. Ему всегда удавалось перебороть ее и заставить себя совершать что-нибудь важное для людей. То он кинулся к развалинам дома, пораженного немецким снарядом, то согласился вести обоз с ранеными, то бросился спасать девочку из-под губительного обстрела. Теперь наступала пора подумать о себе. Холод пронзал тело парня. Одежда под курткой пропиталась потом из-за долгого интенсивного бега и начинала леденеть и от того деревенеть. Он замерзал.

Решение пришло только одно. Алексей двинулся по собственным следам в обратном направлении, решив снова выйти к перекрестку, но только немного в стороне от него, чтобы не быть вновь замеченным. Обратный путь был труден. Луна на небе часто скрывалась за облаками, из-за чего он терял из виду свои отпечатки на снегу. Но продолжал идти, кутаясь в хлипкую ватную куртку и прижимая от холода руки как можно ближе к телу.

Пост около перекрестка был уже позади, Алексей миновал его на некотором удалении. Но это не спасло его от поиска конечной цели пути, с которой он так и не определился. Ее просто не было. Как он ни ломал сейчас голову, мысли о вероятном месте пребывания партизан не появились. Всю путалось в его голове. Идти было некуда. Мороз пронзал его тело насквозь вплоть до того, что уже начинали стучать зубы, а пальцы на руках и ногах немели от пронзительного холода.

На этом фоне оставалось только идти назад. Но это означало его примирение и с теткой, и с порядками, установленными новой оккупационной властью, и с ее приспешниками-полицаями. Значит, нужно было теперь склонить голову и перед Хряком, и перед его отцом. Но выбора у парня не оставалось, кроме гибели в лесу от мороза. Вот только ему такой вариант казался слишком дешевым. Уж если и расставаться с жизнью, то как можно дороже, забрав с собой на тот свет побольше врагов. Его так воспитывали и в школе, и в комсомоле.

Примерно через два часа пребывания на суровом холоде Алексей постучался в двери дома двоюродной тетки. Она вскрикнула от ужаса, когда открыла ему. Одежда на нем обледенела и была покрыта толстым слоем инея. На носу, веках, губах и щеках имелись признаки обморожения. Его самого сильно трясло, обутые в валенки ноги подкашивались от смертельной усталости и почти полной потери сил.

Сколько дней он пролежал потом на печи, Алексей не помнил. Еле живого тетка со своей свекровью затащили его в дом, раздели и разули. Растерли его самогоном и положили на растопленную печь, чтобы отлеживался в тепле. Первую ночь он сильно кашлял и впадал в бред. Что-то бормотал и кричал, иногда плакал и проклинал Хряка, громко называя кличку того.

Так прошло некоторое время. Его тетка не стала скрывать от главного полицая в деревне, что племянник сильно заболел. Но не стала называть истинной причины. Тот в ответ не поленился и пришел к ней в дом с личной проверкой. Алексей тогда спал и ничего не слышал, но ответ того был таков:

– Пусть выздоравливает, коли так. Но потом все равно отработать свой долг придется. Я ему пропущенные дни припомню. Никуда он от меня не денется.

Слово свое Хряк сдержал. Алексея он теперь дергал на работу всякий раз, когда для этого была хоть какая-то необходимость. К расчистке дорог от снега добавились повинности по копанию могил как для расстрелянных мирных жителей, так и для немецких солдат, умерших от ран в ближайшем госпитале. Гонял его Хряк на погрузку-разгрузку подвод и машин, на разбор старых построек и на строительство новых, на рытье траншей и прочие земляные работы. Отдыха почти не давал, не стеснялся и глумиться над Алексеем, угрожать ему или теткиной семье. Знал он наперед, что раз не уходит его подопечный никуда, не сбегает по зиме в лес, то будет безропотно терпеть все издевательства дальше.

Однако по прошествии двух месяцев непрерывной трудовой повинности Хряк однажды не пришел к ним в дом за Алексеем. Не пришел он и на следующий день. Лишь после к ним пожаловал для сбора людей на работы новый полицай, которого в этих краях раньше не видели.

– На повышение пошел! – рявкнул он в ответ на вопрос о судьбе своего предшественника и добавил хриплым низким и громким голосом: – Теперь я тут главный. Быком меня называйте! Мне это нравится! И слушаться вы меня должны пуще прежнего главы.

Алексей оторопел, когда услышал его прозвище. Точно так называла выведенная им из города женщина с младенцем на руках и двумя детьми рядом с ней того, кто выгнал ее потом из дома, где жила старушка, согласившаяся принять на постой обездоленную семью. Полицай подходил под это описание. Здоровенный, со злым лицом, гневными глазами, да и сам весь страшный. А еще орет. Все как она описывала. А главное, подходила кличка.

– Как бы не хуже Хряка этот оказался! – заявила тетка, когда полицай покинул ее дом. – Силища у него, по всему видно, тоже немалая. И страха на людей еще больше нагоняет.

– И откуда только такие берутся? – простонала, вторя женщине, ее престарелая свекровь.

Однако различия между прежним и новым главами местного отряда изменников-полицаев все же имелись. Хряк люто ненавидел своих прежних коллег по колхозу. К пришлым людям относился хоть немного, но все же мягче. Физическую силу он применял без разбора, чего раньше был лишен из-за суровости законов, действовавших до начала войны и утративших свою силу при оккупации. Вся его сущность, казалось, заключалась именно в выплескивании злобы на окружающих, в любовании их беспомощностью, в удовольствии наблюдения за страданиями людей, во власти над ними.

Бык не колотил всех без разбору для создания ощущения постоянного напряжения. Физическую силу он применял только тогда, когда хотел кого-то наказать, но именно за провинность. Укреплял тем самым дисциплину. Власть же для него не была целью существования. Он жил жаждой наживы, обогащения и получения постоянного удовольствия. Взять чужое было для него нормой. Алкогольные возлияния по вечерам происходили почти всегда. А в отношении к Алексею и его тетке он вел себя равнодушно, но только до того момента, пока, видимо, не получил соответствующих инструкций лично от Хряка.

С того момента юноша снова стал нести куда более тяжелую трудовую повинность, чем другие. Бык начал уделять ему особое внимание. Для острастки даже иногда хватал его за ворот куртки, трепал что есть силы и отталкивал от себя. Бывало, что и бил наотмашь по спине, давал пинка или просто подзатыльник. Обессиленный постоянным недоеданием, отсутствием отдыха и непосильной работой, Алексей терпел все эти издевательства. Он жалел тетку и ждал весны, когда отступят холода и можно будет сбежать в лес, найти там партизан или двинуться в сторону линии фронта, чтобы перейти ее и быть наконец среди своих.

О существовании каких-либо сил сопротивления в округе или еще где-либо в ближайших деревнях никто так и не слышал. Говорили только, что в конце осени и в начале зимы видели где-то отдельных красноармейцев, видимо, из числа тех, кто бродил по лесам после разгрома их воинских частей. К кому-то они даже заходили и просили помочь продуктами и дать ночлег. Но в этом люди боялись признаваться даже соседям из-за царившего напряжения и недоверия вокруг. Тут Хряк с Быком и другие немецкие приспешники свое дело знали.

– Ну, зачем ты с ним подрался тогда? – кричала иногда тетка юноши на него, напоминая Алексею о конфликте с полицаем. – Теперь житья нам нет пуще других. Волком Бык смотрит.

Тот молчал в ответ, прекрасно понимая, что его родственнице очень нелегко сейчас одной с детьми выживать в деревне. Идет война. Власть только оккупационная. Продуктов крайне мало – погреб полупустой. Часть даже пришлось отдать полицаям. Прав никаких. А сам Алексей, на которого она возлагала надежды как на главного помощника в хозяйстве, пользы почти никакой не приносил, потому что все время пропадал на принудительных работах.

Ранней весной юноша оказался в рядах сельских мужиков, кого пригнали полицаи на ремонт деревянного моста через реку, едва не смытого во время половодья. В числе охранников он увидел, и не поверил своим глазам, своего старого знакомого еще по сельской школе-семилетке, в которой учился до переезда в город. Тот был на год старше, но учились они вместе и даже сидели какое-то время за одной партой.

– Гаврила, – обратился он к нему, когда был объявлен перерыв на обед. – А ты-то как тут? Да еще и в полиции.

Молодой человек отвернулся от Алексея, демонстрируя тому отсутствие желания вести разговор. Но бывший одноклассник оказался настойчив.

– Так получилось, – тихо ответил он и спрятал глаза. – Запугали из-за брата. Тот в лагере для военнопленных тут недалеко был. Погибал уже от голода. Взмолился, чтоб отпустили домой, к семье, потому как местный. А немцы часто таких не держат. Иногда родственники сами объявляются, разыскивают своих мужиков. Вот и наш вернулся. А у него жена и двое детей. Вот и запугали. Заставили в полицию пойти. Хряк постарался. И меня туда загнал. Отца покойного припомнил. Он же партийным был. Грозился немцам сдать как отпрыска комиссара и коммуниста. А те, мол, сразу меня расстреляют. Вот мы со старшим братом сейчас на службе. А недавно и младшего привлекли за то же самое.

Алексей не мог поверить своим ушам. Гаврилу, комсомольского активиста, передовика в их юношеской колхозной бригаде, он и в страшном сне не мог представить себе в роли изменника.

– А к партизанам не пробовал уйти? – спросил он его в лоб, решив казаться осведомленным в наличии таковых в ближайших лесах.

– Ты что?! – изумился тот в ответ. – По зиме, когда все следы на снегу видны да жрать нечего?! Да и где они, твои партизаны?

Алексей напрягся. Ему не верилось в то, что полицай, пусть и самый рядовой, не мог слышать о существовании таковых.

– В райцентре вроде подпольщиков немцы громили, слух ходил, – к радости юноши, начал откровенничать его знакомый. – В соседнем районе, говорили, кто-то налеты совершал на склад и колонны машин. Солдат убивали. Дом какого-то старосты сожгли. Офицера важного ранили. Может, и партизаны это были.

Отчаянно застучало в груди Алексея сердце. Наконец-то слух его ласкали слова о самых дорогих и желанных ему сейчас людях. Значит, существовала в местных лесах боевая сила, с оружием в руках сопротивлявшаяся врагу. Значит, директор школы нисколько не лукавил, говоря о создании подполья и партизанских отрядов после начала оккупации. Есть такие тут! Только надо узнать о них как можно больше, а потом уйти к ним самому.

У парня появилась цель в жизни. Яркая, большая, четко обозначенная в его юношеском сознании.

– Махнем к ним вместе! – сказал Алексей Гавриле прямо в лицо, внутренне чувствуя, что его старый знакомый далеко не рад своему положению, но никуда в силу обстоятельств не может от него деться.

– Ты что? – тихо возмутился тот в ответ. – А мать, сестра с детьми, братья? У старшего семья. На кого я их оставлю? Если уйду из полиции, с ними знаешь что сделают?

Алексей призадумался. И у него самого, и у его товарища были причины лишний раз не рисковать своим положением.

– Ладно, – продолжил он. – Понимаю тебя. Только и ты меня пойми. Хряк когда-нибудь сорвется. Он уже в меня однажды стрелял. Тетка спасла. Если я чего сотворю, даже невольно, то мне конец. Тут у меня один только путь – в партизаны. Ну, или через линию фронта. Но только где она теперь?

– Не очень далеко, – почти прошептал в ответ Гаврила. – Верст около ста, может, немного больше.

– Да ну! – изумился Алексей, мысленно укоряя себя за то, что сразу не спросил у своего старого товарища о положении дел на фронте, о котором никто ничего в округе не ведал. – И что там? Немцы Москву не взяли?

– Нам сначала говорили, что взяли, – отвернулся и посмотрел по сторонам Гаврила, будто опасался чужих глаз и ушей. – Даже банкет устроили. Только потом слухи от пленных красноармейцев пошли, что немцам под Москвой хорошо досталось. Отбросили их. Контрнаступление еще в декабре было. Много городов освободили. В райцентре в госпиталь порядочно тогда раненых немцев свезли на лечение.

У Алексея от этих слов засияли глаза. Радость поселилась в его душе. Хотелось кричать от счастья. Ничего лучшего он не желал бы для себя сейчас услышать. Поражение гитлеровской армии казалось ему настоящим подарком к своему скорому семнадцатилетию.

– К линии фронта сложнее. Чем дальше, тем войск больше. Плотнее стоят. Не пройти. Да и саму линию фронта сначала найти нужно, а потом перейти. Риск огромный. Убить могут и те, и эти, – проворчал Гаврила.

– Тогда уточни все про партизан, – обратился к нему Алексей. – У вас в полиции наверняка кое-что знают.

Тот кивнул в ответ и направился в сторону, что выглядело как сигнал к тому, чтобы прекратить общаться и разойтись.

На следующий день Гаврила сам перед наступлением времени обеденного перерыва подозвал к себе Алексея.

– В соседних районах вроде какой-то отряд действует, – начал он. – Вчера там на немецкую транспортную колонну нападение было. Дорогу заминировали. Много убитых было и раненых. Сегодня рано утром туда солдат погнали на машинах. Леса прочесывают. Полицию тоже привлекли. А еще на днях железную дорогу взорвали. Поезд с рельсов сошел. Только это далеко от нас. Но шум тоже был. Говорят, что это одни и те же партизаны действуют. По их души скоро должны прибыть специальные войска. Откуда – не знаю. Но говорили.

Он скрытно протянул Алексею две банки каких-то консервов и помог положить их в карманы куртки.

– Тебе. Чтобы не с пустым желудком воевать идти. А то вон тощий совсем стал. Раньше лучше выглядел, – еле заметно улыбнулся Гаврила и добавил после того, как снова стал серьезным: – Только один не ходи. Напарников себе отыщи. А я вам помогу с консервами.

Такому подарку судьбы юноша не мог не нарадоваться. Старый товарищ хоть и служил в полиции, но сам был этому явно не рад. К тому же поддерживал намерение уйти к партизанам, чего не мог сам сделать по вполне объективным причинам.

– А оружие поможешь достать? – спросил его Алексей, пронзая цепким взглядом. – С оружием лучше будет.

Гаврила опешил. Он явно не ожидал такого вопроса и отделался от товарища следующими словами:

– Придумаю что-нибудь.

Алексей с этого дня пылал от счастья. В мыслях он часто пытался воспроизвести карту местности, что висела на стене в школьном кабинете географии. Он сопоставлял в памяти точки размещения указанных в разговоре с Гаврилой деревень и поселков, где хоть чем-то отметили свое присутствие партизаны. Плутать просто так дни напролет он не хотел. Нужна была конкретная информация.

– Придется людей поспрашивать, – шептал ему товарищ во время очередного их разговора.

Алексей кивал в ответ, наглядно теперь представляя, что задачу он перед собой ставит далеко не самую легкую. Найти партизан в лесах будет не так просто. Немцы прочесывают без всякого результата леса сотнями своих солдат, привлекают полицаев, берут заложников из числа местных жителей, которых запугивают и шантажируют.

– Ты только потом расскажи мне, чего и как там, – давил на него Гаврила. – А я консервов еще подкину. Сведения нужные достану про немцев.

Алексей снова кивал в ответ.

– Завтра днем пойду, – неожиданно заявил он. – Как только утро наступит, за нами Бык придет или еще кто. Вот перед этим я и сбегу в лес. Пока он доложит наверх, что меня нет. Пока хватятся. Я уже в тот район перебегу. А там буду бродить по лесам и деревням, людей спрашивать да наблюдать за всем. Консервы есть, проживу как-нибудь. А там рано или поздно все равно найду партизан.

На следующее утро Алексей отправился с теткиной свекровью сажать семенную картошку на укромном клочке поля, что ими считалось скрытым от посторонних глаз. Там его и застиг неизвестно откуда оказавшийся Хряк, которого они не видели уже несколько месяцев подряд, но прекрасно знали, что он служит в полиции и занимает там пост начальника невысокого ранга.

– Собирайся, щенок! – проорал он юноше. – Хватит тебе прохлаждаться. Пора на великую Германию поработать. Высокая честь тебе выпала. Поедешь туда на работу вместе с другими, кого отобрали. Десять минут на сборы и подтирание соплей тебе даю.

Алексей опешил от неожиданности. Да еще сам Хряк объявил ему эту новость в глаза. К тому же он сам пришел за ним, чтобы лично проследить за очередным исполнением своего указания. Если за что он брался сам, то можно было не сомневаться – свою ненависть к людям и конкретному человеку он реализует с показной точностью.

– А надумаешь сбежать, так я детей твоей тетки сиротами сделаю! – снова проорал он. – Ты меня знаешь. Я слово свое держу. Я обиду личную к ней прекрасно помню.

Про давний, еще довоенный конфликт Хряка со своей родственницей на ферме Алексей хорошо знал. Но сейчас его сильно смущал приказ того о сборах в дорогу. Несколько дней назад полицаи и старосты такой распространили по окрестным деревням с перечнем фамилий, как правило, молодых людей и девушек, кому выпало быть отобранным ехать на принудительные работы в Германию. В сельских семьях эту новость восприняли горестно. Прощаться со своими детьми никто не хотел. Чтобы хоть как-то смягчить политику принуждения, представители новой оккупационной власти долго ходили по деревням и преподносили эту новость как великое благо для тех, на кого пал выбор. Мотивировали высокими заработками, хорошей работой, большими перспективами, которые толком объяснить не могли.

Имя Алексея в этих списках отсутствовало. Видимо, потому, что он не был местным жителем, а потому в сельсовете не числился. Не нашел его фамилию в них и Гаврила, предупредивший своего товарища о создании таких бумаг и их распространении среди жителей района.

Тут же поползли слухи, что кто-то смог договориться с полицаями, дать им взятку, чтобы его ребенка не забрали и не увезли в Германию и вообще вычеркнули из списков. Кого-то выкупили родители у коменданта или начальника ближайшей тюрьмы, где содержали уже отобранных подростков для угона на работы. Еще говорили, что Хряк негодовал по этому поводу, устраивал разносы рядовым полицаям, кого-то из них даже бил и старался сделать все, чтобы наказать самых строптивых и неугодных ему. Месть и наслаждение мщением этот человек ставил выше всего. Он жил ненавистью к людям, а потому старался уколоть всех и каждого как можно больнее. Принудительное перемещение в Германию близких родственников, основанное на разлучении детей с родителями, он ценил как самое подходящее зло для предупреждения о наказании тех, до кого еще не дошла очередь его расправы над ними. Хряк упивался горем простых людей.

Алексей собрался быстро, вещей у него было немного. На стол он выставил почти все консервные банки, что получил от Гаврилы и скопил в тайнике на тот день, когда соберется уходить в лес на поиски партизанского отряда. Теперь они ему становились ненужными. Он отдавал их своей тетке и ее детям. Свой портфель с тетрадками он протянул ее сыну Савелию. А себе в карман незаметно вложил завернутые в тряпицу документы умерших от ран еще осенью в санитарном обозе красноармейцев, которые хранил и никому не показывал. Зачем они ему, он не знал, но и оставить их он никому не мог. На этом сборы его закончились, и он вышел из дома, чтобы следовать туда, куда его поведет Хряк.

Следуя от деревни к деревне, полицаи выгоняли из домов на улицы тех, кто был в списках на отправку в Германию. Подростки и молодые люди обоих полов присоединялись к общей колонне, которая становилась все больше по мере ее следования. Большинство безропотно становилось ей в хвост и шло вместе со всеми. Но были и те, кто отказывался уходить и даже сопротивлялся. То и дело раздавался громогласный крик Хряка на не подчинившихся ему людей. Доходило до рукоприкладства с его стороны. А те, кто пытался оказывать ему сопротивление, тут же видели направленный в их сторону ствол карабина. До стрельбы тоже дело доходило, но только в воздух, в качестве последнего предупреждения. С полицаями никто не хотел связываться. Люди таили лютую злобу, плакали и с покорностью прощались со своими детьми.

Алексей смотрел на происходившее вокруг него молча. По нему никто не лил слез, не говорил ему вслед добрые слова и напутствия. Тетка проводила его лишь до порога дома, а потом, обрадовавшись нескольким консервам, что выложил он перед ней на стол, скрылась в дверях. Простилась она с ним скорее дежурно, чем с горечью. Видимо, устав от постоянных упреков в его адрес, связанных с конфликтами с Хряком.

Уже в пути Алексей заметил, что путь следования их колонны проходит через те самые районы и те населенные пункты, что обозначил ему в разговоре Гаврила как места действия партизан. Это заставило начать парня усиленно соображать. Глазами он то и дело бороздил обочины дорог в поисках места для побега из-под контроля и сопровождения полицаев. Нужно было лишь дождаться удобного момента, когда бдительность последних притупится, возьмет верх усталость, а численность угоняемых на работы людей будет достаточно высокой, чтобы ее не так хорошо контролировать.

И все это можно было уже осуществить, если бы не сами люди со своим горем. Те, кто не мог смириться с фактом того, что у него едва ли не силой хватают и угоняют в Германию отпрыска, следовали по пути колонны, отставая от нее совсем на немного. Женщины кричали что-то своим детям, проклинали немецких прислужников, плакали, но все равно шагали следом. Полицаи выстрелами в воздух периодически отгоняли их. Кого-то уже побил лично Хряк. После чего часть сопровождающих переместилась на параллельный путь и следовала теперь рядом, прямиком по лесу, а не в хвосте по дороге. То и дело, видя рядом родителей и густые заросли, в которых можно было укрыться, кто-либо из подростков давал волю чувствам и сбегал в сторону, пытаясь скрыться от злобных полицаев и приговора на отправку в дальние края, где никто не видел ничего хорошего в будущем. Хряку удалось поймать пару таких беглецов и вернуть их в колонну. Но потом его терпение кончилось, и вслед за предупредительным выстрелом из карабина в воздух он выпустил пулю точно в спину убегающей от него по лесу девушке. Под выкрики ужаса людей в колонне та рухнула на землю, словно подкошенная. Хряк был меток. Ругань и причитания среди угоняемых в Германию невольников тут же сменились тихим плачем и всхлипываниями. Почти исчезли из вида после случившегося и все родители, что шли по следам своих близких, не в силах смириться с их угоном из родного дома. Лишь немногие еще попадались на глаза, но были уже, как правило, далеко и больше не досаждали Хряку и его помощникам.

– Вот так! Чтоб знали! – заорал он сразу после своего меткого выстрела. – Кто захочет сбежать, тому пуля достанется.

Наблюдая краем глаза за главным полицаем, Алексей заметил, что у того явно изменилось выражение лица с крайней степени напряженного на полуулыбку. Хряк как будто радовался тому, что убил человека, и тому, что после произошедшего тут же наладилась дисциплина в колонне сопровождаемых им людей.

– Раньше надо было, – промолвил в его адрес кто-то из полицаев.

– Учту на будущее! – ответил ему тот.

Алексей сплюнул от досады себе под ноги. Его дерзкий план побега рушился с усилением бдительности команды сопровождения. Никто теперь не пытался ругаться, никто не оказывал сопротивления. Все шли почти в тишине, покорно и безропотно. Смерть девушки от пули Хряка дисциплинировала колонну невольников. Оставалось надеяться лишь на какое-то стечение обстоятельств, когда наконец сама судьба предоставит ему возможность скрытно и быстро уйти из-под контроля полицаев. Алексей усилил внимание, стал тщательнее наблюдать за всеми и каждым, кто был поблизости. Но как назло именно сейчас Хряк лично все больше и больше находился возле него, да так, что порою казалось, будто он и вовсе не сводит глаз с Алексея.

– Не дерзи мне, щенок! – проворчал тот, когда оказался совсем рядом с ним. – Надумаешь сбежать, сам понимаешь, что рука у меня не дрогнет.

Юноша промолчал в ответ. Но слова полицая не испугали его. Лишь завели еще сильнее. Он словно принял вызов от него и сделал ставку на побег. Ответить Хряку он решил личной дерзостью и отвагой.

– Кто кого! – тихо проворчал Алексей, когда полицай немного отстал от него. – Все равно убегу!

На ближайшем привале, когда вся колонна встала на отдых посреди широкого луга, один край которого заканчивался берегом реки, а второй дальним лесом, он решил прикинуть силы полицаев, чтобы избежать столкновения с ними во время своего будущего побега. Окинув взором место, где их остановили, Алексей сделал вывод, что выбрано оно было не напрасно. Убежать там, где все просматривалось вокруг, было никак нельзя. Оставалось ждать. Еще одной его мыслью было найти хотя бы одного сообщника. Среди скопления согнанных на луг парней и девушек, которых он насчитал не менее ста двадцати человек при сопровождении двух десятков полицаев, он выбрал одного подходящего на вид юношу. Тот был его ровесником. Примерно такого же роста и телосложения. Вот только глаза его не горели от решительности или хитрости. Казалось, что молодой человек смирился со своей участью невольника и спокойно ждал отправки в Германию.

Алексей перебрался к нему поближе, представился, назвав свое имя, и протянул руку для знакомства.

– Петр, – тихо ответил ему юноша, одарив в ответ почти равнодушным ко всему происходящему вокруг взглядом.

– Сколько лет? Откуда сам? – не собирался сдаваться в поиске партнера Алексей, одновременно бороздя взглядом места нахождения всех полицаев и в особенности Хряка.

– Семнадцать. Здешний. Из Куркова, – снова тихо ответил собеседник.

– Сам вызвался в Германию податься? Или заставили? – решив не размениваться на пустые и дежурные вопросы, а ковырнуть того в самое сердце, Алексей спросил его прямо в лоб.

– Да ты что? – изумился в ответ Петр. – Чтоб я сам!

Он неожиданно встрепенулся и, повертев по сторонам головой, будто убеждаясь в отсутствии возле себя опасности и чужих ушей, со вспыхнувшими глазами заговорил:

– Да если б я на год старше был, я б еще осенью, до прихода немцев, в военкомат пришел да на фронт подался. А так попросился, чтоб раньше взяли. Только мне отказали. И если бы не больная мать, которую мне не на кого оставить, я б еще раньше в лес к партизанам ушел!

У Алексея потеплело на сердце. С выбором сообщника он не ошибся. Тихий на вид и неприметный парень оказался самым подходящим для задуманного им дела партнером. С таким, как он, бежать вместе казалось самым лучшим вариантом.

– А где они, партизаны? Где искать их, в каком лесу? – впился в него взглядом юноша, решив начать подговаривать Петра на совместные действия.

Но тот не ответил ему, а лишь уставился внимательным взглядом, пытаясь угадать его замыслы. Алексей понял, что не открылся своему новому знакомому и тот в ответ проявил разумную осторожность, также не раскрылся сразу и полностью.

Пришлось коротко поведать ему свою историю взаимоотношений с Хряком, результатом чего стало его пребывание в колонне юношей и девушек, чьи имена были внесены в списки угоняемых на принудительные работы в Германию. Едва он это рассказал Петру, как их внимание привлекла еще одна большая по численности группа точно таких же невольников, появившаяся в сопровождении полицаев на дороге из-за дальнего леса.

– Ну, вот сейчас с ними нас перемешают и вместе на железнодорожную станцию поведут, – заключил новый знакомый Алексея, глядя на приближающихся к ним людей. – А там телячьи вагоны и в путь на запад.

Осведомленность Петра порадовала юношу. Занятый мыслями о побеге в лес, он нисколько не задумывался о том, как полицаи собираются переправить на принудительные работы в Германию огромную массу молодых людей и девушек. Петр знал или догадывался о применении поездов. На этом основании он показался ему неглупым парнем, вполне смелым и решительным. Не каждый самостоятельно пойдет в военкомат проситься на фронт. Не каждого будут одолевать мысли об участии в партизанском движении. В нем Алексей увидел подобного себе и был этому чрезвычайно рад. Вдвоем и бежать от полицаев было бы веселее, и бдительность выше, и вообще в случае чего можно оказать друг другу помощь.

После объединения в одну большую группу прибывших юношей и девушек с теми, кто ждал их на лугу, полицаи подняли всех разом и повели вместе в одном направлении.

– Ну, точно, – заключил Петр, оценивая происходящее, – на станцию ведут. Значит, в вагонах на запад поедем.

Алексей обвел глазами огромную массу людей, которую смог охватить взором, поворачивая голову во все стороны. Дорога впереди и позади него была забита теми, кому предстояло ехать в Германию на работу. Колонна, как показалось ему, состояла из нескольких сотен молодых людей. Мало кому в ней было больше восемнадцати лет. Основная масса была пятнадцати- и шестнадцатилетних. Многие плакали, причитали и часто смотрели куда-то вдаль, в стороны, на кромку ближайшего леса. А там то и дело мелькали фигуры их родных, не желавших мириться с потерей своих детей, судьбы которых казались неопределенными, чаще печальными и незавидными.

В каждой деревне, куда заходили невольники, колонна пополнялась новыми партиями угоняемых на принудительные работы в Германию людей. От нескольких человек до десятков, а то и сотен. Вокруг сновали родственники, слышались плачь, ругань, причитания и напутствия. Алексею казалось, что над всеми звучал растянутый, низкий и тихий звук, напоминавший звон церковного колокола, растянувшийся во времени почти до бесконечности. Он никак не мог вспомнить, как он называется, но время от времени поднимал голову к небу, будто пытался не только снова и снова услышать его, но еще и увидеть, осязать.

– А ну-ка, щенок! – вывел его из раздумий громкий голос Хряка.

Тот появился неожиданно откуда-то сзади. Крепко схватил юношу за рукав куртки и поволок за собой по обочине дороги. Остановился он только возле ехавшей следом за людьми телеги, груженной тюками, вещмешками и чемоданами невольников.

– Привяжу тебя к ней для надежности, – прошипел Хряк и перекинул конец веревки, с одной стороны крепко привязанный к раме повозки, – чтоб не сбежал никуда. А то пока за всеми углядишь, так и главного упустишь. А так ты никуда от меня не денешься. Да и пристрелить легче будет в случае чего.

Привязав Алексея за руки к телеге, Хряк заулыбался во всю ширину своего рта, растянув его в страшной гримасе.

– Что же ты ему такое сделал, если он тебя выделил из всех да связал, словно теленка? – спросил побежавший к Алексею Петр, когда полицай удалился от них на приличное расстояние.

– Вот поэтому путь у меня теперь только один – в партизаны! – тихо проговорил юноша, отвечая товарищу на его вопрос.

– Ничего, – прошептал тот. – Как только удобный момент представится, я веревку эту перережу. Ножик я с собой острый прихватил. Как раз для такого случая сгодится. Вместе и рванем в лес. Через километр-другой партизанские места начинаются. Они там уже отметили себя и на людях когда-то показались. Не пропадем.

От этих слов Алексей повеселел. Петр казался ему опорой в задуманном деле. Оставалось только дождаться, когда дорога начнет петлять в лесу через плотные и густые заросли. Тогда они с новым другом используют свою ловкость и скорость в движении и умчатся в глухую чащу, где их не сможет ни нагнать, ни поразить меткой пулей Хряк и его помощники.

– Пойду по его следу. Погляжу, где он сейчас, – продолжил Петр. – Если далеко, то сразу назад. Режем веревку и за следующим поворотом в кусты. Там за ними овраги должны начинаться, по ним легче будет уйти.

Алексей радостно закивал в ответ. Его план начинал сбываться в тот самый момент, когда должен был разрушиться.

Неожиданно где-то впереди, а потом и по сторонам, затем сзади и наконец повсюду загрохотали выстрелы. Спустя секунды они слились в единую, почти непрерывную оглушающую трескотню. Били, казалось, из всех видов оружия. Гремели винтовки, карабины, автоматы и пулеметы. Почти сразу эти звуки стали смешиваться с криками и воплями идущих в колонне людей. Все одновременно начали кричать от неожиданно навалившегося страха. Над головой Алексея автоматная очередь сбила несколько веток с дерева. Девушки, что шли следом за телегой, к которой он был привязан, сначала сели на землю, с ужасом озираясь по сторонам, а потом закричали от страха. Часть из них устремилась в лес.

Алексей присел на корточки и начал интенсивно вертеть головой в поисках Петра и тех, кто открыл огонь. Вокруг царила неразбериха. Хозяин повозки склонился к голове лошади, пытаясь успокоить ее, но та сначала резко дернулась на месте, а потом стремительно побежала вперед, уводя за собой телегу и привязанного к ней за руки Алексея. Сделав всего несколько шагов за ней, тот упал на землю и уже приготовился к худшему. Лошадь должна была его тащить волоком прямо по траве и грунтовой дороге. Но этого не произошло. Чья-то пуля сразила несчастное животное, которое повалилось на бок и начало дергаться в конвульсиях. Ее хозяин кинулся к ней, еще не понимая, что произошло.

Алексей попытался вскочить на ноги, но изменил свое намерение и предпочел распластаться для безопасности на земле. Над ним снова пулей сбило ветку на дереве. В эту минуту он начал опасаться появления рядом с собой Хряка. Стрельба вокруг и начавшаяся суматоха, в результате которой погибла лошадь, запряженная в телегу, и сбежали в лес девушки-невольницы, наводили его на самые печальные мысли. Очевидно, главный в колонне полицай снова разгневался на кого-то и начал палить в людей. Вот только мысль эта не укладывалась в голове юноши из-за масштаба действия. Стреляли много, интенсивно и повсюду.

– В лес бегите, люди! В лес! – кричал кто-то поблизости.

Алексей поднял голову. Сквозь спицы колес телеги он увидел мелькание чьих-то ног. Впереди и сзади него дорогу стремительно покидали все те, кто на ней находился. Лежать оставались только он сам, умирающая от полученной раны лошадь, ее хозяин и один из полицаев, распластавшийся на обочине.

Вид последнего заставил мозг парня начать интенсивно работать. Тело изменника лежало навзничь, его тоже настигла пуля. Но кто будет стрелять по полицаям на лесной дороге? Вывод напрашивался только один: сопровождавшие колонну угоняемых в Германию людей были атакованы партизанами.

Алексей нервно заерзал, лежа на земле. Больше всего он сейчас не хотел быть связанным по рукам веревкой, другой конец которой был накрепко примотан к раме телеги. Из-за этого он не мог бежать со всеми в лес, не мог спасаться от гнева Хряка, который наверняка был где-то рядом. Мысль о том, что при первой же возможности тот реализует свой план по его убийству, не покидала парня. Лютая злоба и дикая ненависть были у этого человека на первом месте. Через мгновения возникшая в голове Алексея мысль начала реализовываться. Появился Хряк. Он, пригнувшись, бежал с карабином в руках вдоль кромки леса и постоянно смотрел по сторонам. Лицо его было искажено от злобы и страха одновременно. Увидев в паре десятков шагов перед собой беспомощно лежащего на земле юношу, полицай встрепенулся. Выражение его лица изменилось. На нем появилась широкая злая улыбка, а глаза исказились. Хряк начал вскидывать перед собой оружие.

В глазах у Алексея помутилось. Сердце его сжалось. Страх сковал тело парня. Бегущая прямо на него фигура полицая-изменника слилась в одно черное пятно. Короткие мгновения отделяли его от смерти.

– Сволочь! – вырвалось у него из груди.

Неожиданно где-то рядом прогремел взрыв. Потом ударили короткие пулеметные очереди. Какая-то неведомая сила вдавила тело Алексея в землю, и он потерял из вида двигавшегося прямо на него Хряка.

– Леха! – услышал он возле себя голос Петра.

Тот рухнул рядом с ним на землю, навалился на него и начал быстро ножом с небольшим лезвием разрезать веревку на запястьях, которой были связаны руки парня. Через несколько секунд все было кончено, Алексей освободился от оков Хряка и тут же начал судорожно искать того глазами, прекрасно понимая, что злобный полицай все еще может быть где-то рядом и так просто он не оставит его в покое, не отпустит на волю, не даст уйти к партизанам.

– Как ветром сдуло! – крикнул ему в лицо Петр. – Сбежал, сволочь, как только поблизости граната взорвалась. Шел, чтобы тебя убить, а потом сразу в штаны наложил и исчез, как только жарко стало.

Алексей прекрасно понял, что тот говорил ему про Хряка.

В это время выстрелы, что гремели вокруг, начали стихать. Не было слышно и криков угоняемых в Германию невольников. Дорога впереди и позади парней казалась почти пустой. С одной ее стороны лишь виднелась лежащая на земле умирающая лошадь, все еще запряженная в телегу. С другой, по кромке леса и вдоль обочины, валялись тела двух мертвых или раненых полицаев. К одному из них, а потом и ко второму быстро подбежал молодой человек в полувоенной одежде. Наклонился к ним, словно проверил состояние каждого, забрал у них оружие, обыскал одежду и взял еще что-то из найденного в карманах и подсумках.

– Это партизан! – радостно воскликнул Алексей, обращаясь к Петру.

– Не стреляйте! – прокричал тот вместо ответа, обращаясь к шедшему в их сторону человеку. – Мы не полицаи. Нас в Германию хотели угнать.

– Вы свободны! – громко произнес им он и добавил: – Возвращайтесь в свои деревни.

– Никуда мы не пойдем! – резко ответил Алексей. – Мы к вам направлялись, сбежать хотели. Меня вот даже к телеге полицай привязал, чтоб я не удрал!

Он вытянул перед собой руки, на запястьях которых оставались два витка веревки, еще не срезанные ножом.

– Мы к вам хотим! – снова произнес Алексей и в качестве главного аргумента добавил: – Меня теперь точно расстреляют. Мне назад никак нельзя.

– Тогда туда иди, к главному, – махнул рукой назад партизан и прошел дальше мимо ребят вдоль кромки леса.

Его слова прозвучали для них сигналом к действию. Вскочив, оба юноши рванули вперед, в указанном направлении. Уже через полминуты перед их глазами предстали еще несколько партизан, метавшихся от повозки к повозке, от одного тела убитого ими полицая к другому. Увидев бегущих в их сторону юношей, те сразу вскинули перед собой свое оружие, видя в них источник возможной опасности.

– Не стреляйте! – решительно прокричал Алексей. – Мы к вашему главному!

– Отставить, – приказал чей-то голос, после чего все партизаны разом опустили оружие стволами вниз.

Навстречу ребятам вышел один из них. Это был директор той самой школы, где перед войной учился Алексей, с которым они расстались в тот самый сентябрьский день прошлого года, когда уходящая в тыл колонна военных, ополченцев и мирных жителей была жестоко расстреляна гитлеровцами прямо на дороге.

– Виктор Афанасьевич, – удивленно протянул юноша, не ожидая увидеть его перед собой.

– Я и сам немало удивлен! – почти засмеялся тот в ответ, разглядывая своего бывшего ученика. – Не ожидал, не ожидал.

Они с Алексеем обнялись. А потом, еще ликуя в душе от неожиданной встречи с дорогим ему человеком, юноша стал невольно разглядывать того, удивляясь произошедшим изменениям во внешности. Директор школы сильно похудел. Кожа на лице заметно обвисла и образовала множество темных глубоких морщин. В густых волосах появилась проседь. Нижнюю часть лица покрывала короткая, густая борода.

– Ты тоже, друг мой, изменился! – засмеялся бывший директор школы, не менее внимательно разглядывая своего ученика. – Повзрослел, возмужал. Тебе ведь семнадцать уже должно быть? Совсем взрослый стал!

– Было семнадцать. Недавно совсем, – спокойно ответил Алексей и тут же добавил то, что хотел сказать любому партизанскому командиру, которого повезло бы ему встретить: – Возьмите нас в отряд. Не прогоняйте! Меня и моего друга.

Он обернулся назад и кивнул в сторону стоявшего в это время позади Петра.

– Вот всегда ты такой был, – ответил директор школы. – Думаешь не только о себе, но и других. Именно поэтому я тебя главным в обоз назначил. Знал, что не подведешь. Зубами будешь цепляться, но поставленную боевую задачу выполнишь. А она была именно боевой. И ты справился.

Алексей промолчал в ответ, но потом отреагировал на эти слова как на очередную попытку директора школы сделать что-то по-своему, а не так, как хотелось ему самому.

– Возьмите меня в отряд, а то меня все равно расстреляют! – использовал он в качестве главного аргумента, решив давить на жалость и на очевидность одновременно.

– Уходить надо, товарищ комиссар, – перебил их разговор один из партизан.

Все те, кто в это время был на поляне, по еле заметному жесту бывшего директора школы в быстром темпе двинулись к еле заметной лесной тропе.

– За мной, – тихо произнес мужчина Алексею и его товарищу.

Сколько они шли по зарослям, по петляющим дорожкам и едва видимым тропам в лесу, юноши не знали. Но каждый из них ликовал из-за того, что удача наконец улыбнулась им и они теперь станут партизанами.