28 августа (9 сентября) 1872 года Февраль 1722 года
– Я здесь!.. – попытался крикнуть Иван, однако голос его пресёкся, и ему пришлось откашляться, прежде чем он сумел ответить громко и отчётливо: – Я в ельнике! Идите сюда и лошадей с собой ведите!
Он через силу встал на ноги, кое-как доковылял до лежавшего чуть в стороне дверного замка и, подняв его, обернул своим носовым платком – который так и остался чистым. А затем опустил «змеиный замок» в карман сюртука. И лишь после этого снова посмотрел на тело дворецкого-волкулака, распростёртое на земле. Что с ним делать, Иванушка понятия не имел. Везти его в Живогорск было немыслимо. Ведь формально это он, Алтынов Иван Митрофанович, сын и наследник купца первой гильдии, убил прислужника своей сбежавшей матери. И в обличье волкулака никто в городе человека этого не видел. Даже если бы Алексей дал показания насчёт кудлатого волка, который напал на его хозяина, это ничего не решило бы. Ведь процесса превращения зверя в голого субъекта Алексей не наблюдал. Конечно, был ещё Парамоша, опознавший своего похитителя. Но много ли значили бы для исправника Огурцова слова десятилетнего мальчишки?
А между тем он, этот мальчишка, уже бежал к Ивану – впереди всех. Глаза у Парамоши покраснели – он явно успел наплакаться за сегодняшний день, – но на лице сияла счастливая улыбка.
– Вы всё-таки от него спаслись, Иван Митрофанович! – ещё издали закричал он.
И тут же осёкся на полуслове, запнулся о моховую кочку и едва не растянулся во весь рост: увидел того, кто лежал на земле. Иван запоздало подумал: надо было снять с себя сюртук и набросить на мёртвого дворецкого-волкулака. Однако мальчика открывшееся зрелище не напугало и не расстроило. Совсем наоборот!
– Так вы его прикончили! – с восторгом воскликнул Парамоша. – Получил он по заслугам, ирод!
Мальчик бросился к голому покойнику и размахнулся обутой в сапожок ногой – явно желая пнуть того в бок. Но Иван кинулся ему наперехват, придержал:
– Парамоша, нет! Не трогай его!
И едва сдержал стон – такой болью прострелило ему спину. Но не хватало ещё, чтобы и младший Алексеев сынок перепачкался нестираемой кровью оборотня!
Мальчик опустил ногу, но посмотрел на Ивана с досадой, а затем пробурчал:
– Не заслужил он, чтобы с ним цацкаться!..
И тут из-за деревьев появились Алексей и его старший сын. Алтыновский садовник вёл в поводу и свою лошадь, и Басурмана, который хоть и фыркал недовольно, но всё-таки терпел чужую руку. А Никита держал под уздцы невысокого мерина, на котором он сам приехал сюда. Но глядел при этом во все глаза на того, кто лежал под елью, у ног Ивана и Парамоши.
– Это он? – спросил Никитка у брата. – Тот стервец, который тебя уволок?
– Он самый. – Парамоша насупился. – Когда я понял, что он тащит меня в Княжье урочище, выпустил голубя из-за пазухи. Думал: пусть хотя бы птица Божья спасётся. Мне-то самому, я решил, теперь конец. – И он шмыгнул носом, а потом смущённо глянул на отца и старшего брата – явно считал, что стыдно ему реветь при них.
А Иван сел прямо на мох – понял вдруг, что ноги больше его не держат. И, когда Алексей с Никитой подошли, обратился к Парамоше:
– Расскажи, что с тобой происходило! А потом и я вам кое-что порасскажу.
Парамоша тоже опустился на землю – в шаге от мёртвого дворецкого-волкулака, на которого Алексей и Никита взирали с ужасом и отвращением.
– Да что рассказывать-то… – Мальчик снова шмыгнул носом. – Я так думаю: это был сам дьявол в человечьем обличье – дворецкий маменьки вашей…
Он виновато покосился на Ивана, но тот кивком показал ему: ничего, продолжай!
– Так вот… – Парамоша заговорил уже чуть бодрее. – Когда он меня приволок в урочище, то сразу потащил на старый Казанский погост, к деревянной церкви. Она, хоть и покосилась маленько, но стоит ещё! И этот, – он кивнул на мертвеца, – поднялся на паперть. Меня он под мышкой держал, и ножик всю дорогу прижимал мне к горлу. А тут ножик убрал, двери церковные распахнул и меня швырнул в притвор. И сам тут же двери за мной запер. Я слышал по звуку: он их подпёр чем-то снаружи. И мне ни словечка не сказал при этом! Хоть бы велел тихо сидеть… – Парамоша судорожно втянул в себя воздух.
Алексей сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство. А Никита, бросив поводья мерина, шагнул к брату и, присев рядом с ним наземь, приобнял его за плечи. Но Парамоша не расплакался – совладал с собой. И продолжил свой рассказ:
– Я услышал, как он спустился с паперти. А там, в притворе, было два оконца зарешёченных. Ну, я на ноги вскочил, подбежал к одному из них и выглянул наружу. Думал: вдруг уйдёт сейчас ирод? Я бы уж тогда как-нибудь, да выбрался наружу!.. Только он уходить и не подумал. Я разглядел: от паперти шагах в пяти стояло ведро старое, деревянное. Здоровенное такое – чуть ли не с половину кадушки, в каких солят огурцы!.. И видно было, что в нём вода: она на солнце посвёркивала. А ирод этот – он сразу же к ведру и пошёл. Я решил: напиться хочет. Ан нет! Он к нему подступил и над ним наклонился – руки в коленки упёр. И будто принялся что-то там разглядывать. Я думал: рыба, что ли, там плавает? И тут вдруг такое вершиться начало!..
Дальше Парамоша говорил торопливо, захлёбываясь от волнения. Опасался, как видно, что ему не поверят или его перебьют. Но никто его рассказ не прерывал и даже малейшего недоверия не выказывал. А Иван представлял себе всё происходившее так ясно, будто это он сам, а не младший сынок садовника, смотрел из окошка церковного притвора.
Дворецкий Татьяны Дмитриевны Алтыновой постоял неподвижно с минуту. Или, может, чуть дольше. А потом отступил немного назад и принялся снимать с себя своё чёрное одеяние. Сперва – швырнул наземь разбойничью шляпу, потом – стащил с себя чёрную тужурку, а затем – сбросил всё остальное, включая сапоги. Так что скоро он стоял под деревьями Казанского погоста голяком. Однако этим дело не ограничилось.
Недавний чернец снова склонился над старым ведром, но теперь по-другому: опустился подле него на четвереньки. А потом всё-таки принялся пить – прямо ртом, не зачерпывая воду ладонями. И, по мере того как он пил, внешний его вид становился иным.
Вначале голова бывшего чернеца стала вытягиваться вперёд, челюсти его удлинились, и вскоре он лакал воду по-собачьи – работая одним языком. А пока он это делал, перемены охватили уже всё его нагое тело. Руки его утратили человеческий вид: укоротились, стали обрастать шерстью. Плечи сузились, опали и словно бы покрылись серым клочковатым войлоком. А затем аналогичные метаморфозы случились и с туловищем, и с ногами жуткого существа: они превратились в части тела зверя. Разве что – задние его лапы оказались непомерно длинными. Финалом же всего явилось то, что из нижней части спины существа – оттуда, где у человека находится копчик, – пробился, словно диковинный мохнатый росток, волчий хвост. И начал расти так быстро, что за минуту сделался с аршин длиной.
И как только преображение завершилось, дворецкий-волкулак перестал лакать воду: отвалился от ведра, как насосавшаяся крови пиявка – от ноги купальщика. После чего уселся рядом – в звериной позе, не в человечьей.
Так он сидел часа два – а может, и больше. Парамоша не отлипал от оконца – всё ждал, не уйдёт ли чудище куда-нибудь? И наконец дождался. Волкулак вскочил вдруг (на ноги) на лапы и начал нюхать воздух, водя запрокинутой мордой вправо-влево. После чего сорвался с места и прыжками понёсся прочь. Лишь кладбищенские кусты, через которые он продирался, качали ветвями у него за спиной.
Парамоша тут же заметался по притвору, ища: нельзя ли чем-нибудь высадить входную дверь? Она выглядела хлипкой, подгнившей – её и без топора можно было пробить: железным прутом или любым увесистым предметом. Однако ничего подходящего мальчику не подворачивалось. Он хотел перейти из притвора в основную часть храма, да двери, ведшие туда, оказались заперты на ключ. И выглядели вполне себе крепкими.
Тут-то взгляд мальчика и упал на старинный, проржавевший ящик для пожертвований, что стоял в тёмном углу, за деревянной колонной. Парамоша схватил его и, орудуя им как тараном, принялся долбить в среднюю дверную панель. Внутри железного ящика дробно позвякивали монетки; в нём явно так и лежала часть приношений, сделанных когда-то прихожанами.
Пролом в двери возник ровно в тот момент, когда со стороны леса до мальчика донёсся звук выстрела. И, выбравшись через дыру наружу, Парамоша кубарем скатился с паперти и со всех ног припустил в ту сторону, где только что стреляли. Позабыл даже, что собирался как следует разглядеть ведро, из которого пил воду дворецкий-волкулак.
«А ведь возле Колодца Ангела не было ведра, – вспомнил Иван, когда Парамоша завершил свой рассказ. – Не оттуда ли оно перекочевало на Казанский погост? Хотя – при колодце нет никаких приспособлений, чтобы воду набирать… Ни во́рота, ни журавля колодезного. Разве что – кто-то принёс с собой ведро на верёвке, зачерпнул им воды, а потом забрал с собой…»
Купеческий сын машинально потёр круглое пятно на тыльной стороне правой ладони, и опять – без всякого результата. Спасибо, хоть левую руку не испачкал вдобавок ко всему! С четверть минуты он помолчал, а потом поведал Алексею, Никитке и Парамоше о своих собственных злоключениях. И про «гадюку семибатюшную» рассказал, и про змеиный замо́к, и про падение с дерева, и про бесславную кончину дворецкого-волкулака. Умолчал только о его последних словах.
А когда купеческий сын договорил, первым подал голос Никита:
– Ну а что нам теперь делать-то с ним? – И он указал на обнажённого мертвеца.
– А и вправду – что? – К Ивану повернулся и Алексей. – Тут его бросить нельзя. И в город везти – тоже.
Алтыновский садовник явно понимал не хуже, чем его молодой хозяин: исправнику не объяснишь, что убитый дворецкий оборачивался волком и пытался загрызть сына купца первой гильдии.
Иван посмотрел на небо, а потом вытащил из кармана сюртука серебряные часы и сверился с ними. До заката оставалось меньше двух часов, и на то, чтобы исследовать в Княжьем урочище всё, времени у них не оставалось. Купеческий сын очень хорошо помнил, какие преображения происходят с разными инфернальными существами после захода солнца. Конечно, не похоже было, что оборотни Духова леса обустроили себе логово именно здесь, в Старом селе. Ведь тогда они наверняка присоединились бы к охоте, которую устроил на Ивана дворецкий-волкулак. Но ничего определённого об их местонахождении купеческий сын, увы, не знал.
Как ничего не знал о том, где находится его маменька Татьяна Дмитриевна. Не ведал, где укрывается сейчас Валерьян. А главное – не представлял, куда подался купец-колдун Кузьма Петрович Алтынов, когда был выпущен из своего узилища, которое Иван даже не успел толком осмотреть.
Однако здесь, в Княжьем урочище, кое-что осмотреть они должны были. Да, это представлялось крайне рискованным предприятием. Но, во-первых, у них имелось теперь два вида оружия: не только пистолет с серебряными пулями, но и «змеиный замок». А во-вторых, им требовалось отыскать подходящее место для мёртвого дворецкого-волкулака.
Дело оставалось за малым: забросить мертвеца на одну из лошадей. И, уж конечно, не на Басурмана. На том Иванушка намеревался ехать сам – благо ахалтекинцы славились своим плавным ходом, так что отбитая спина наездника не должна была разболеться ещё сильнее. Но, прежде чем садиться в седло, купеческий сын забрал у Алексея старинный пистолет и заряды к нему: положил и то, и другое в седельную сумку.
Зина Тихомирова не находила себе места с того момента, как от её Ванечки прибежал посыльный и забрал пистолет господина Полугарского. А тут ещё бабушка её, Агриппина Ивановна, заявила: ей нужно сходить на Губернскую улицу, в дом Зининого папеньки – протоиерея Александра Тихомирова. И разузнать, что там и как. А подразумевала она, конечно: выяснить, не вздумала ли всё-таки её дочь Аглая настраивать своего мужа против брака Зины с Иваном Алтыновым? Как видно, не очень-то она ей доверяла – ожидала любого подвоха.
Так что баушка ушла, оставив Зину одну в номере (голубь Горыныч в расчёт не шёл; он только хлопал крыльями да переступал нервно по жёрдочкам, словно тоже ощущал беспокойство). И поповская дочка, побродив какое-то время по комнатам, присела на диванчик, что имелся в гостиной. А потом ей ужасно захотелось прилечь – такая вдруг усталость на неё навалилась. Девушка вытянулась на мягких диванных подушках и сама не заметила, как провалилась в сон.
И сновидение, в которое она погрузилась, поначалу представлялось ей словно бы явью.
Она видела саму себя: семнадцатилетнюю дочку священника. И маменьку свою видела тоже. Однако находились они почему-то не в собственном, а в каком-то чужом доме: со стародедовской обстановкой, но зато – двухэтажном. Да и платья на них с маменькой были такие, какие Зина видела лишь на картинках в исторических книгах – о жизни прошедшего, восемнадцатого века.
А тут ещё маменька её заговорила, и голос у неё оказался совсем не таким, как у Аглаи Тихомировой: не звонким и молодым, а усталым и как бы присушенным.
– Что-то отец твой долго не идёт, – проговорила эта женщина. – Послать, нешто, Лушу-просвирню в храм – узнать, отчего это служба вечерняя так затянулась?
И Зина откуда-то знала, что эта просвирня состоит ещё и кухаркой при доме священника.
А уже через десять минут запыхавшаяся Луша прибежала обратно.
– Храм заперт, матушка Наталья! – сообщила она. – И нет замка на дальней калитке! А к ней по снегу следы мужеские тянутся! Не иначе как отец Викентий там прошёл!..
Вот тут-то, при упоминании неправильных имён священника и его жены, Зина и уразумела наконец, что всё происходящее видится ей во сне. Поняла она и то, что этот сон перенёс её из Живогорска в одно из близлежащих сёл. А также – ей откуда-то сделалось известно, что дальней калиткой в селе именовали выход с храмового погоста, ведший на окраину села – к са́мому частоколу, которым его обнесли. Прихожане этим выходом никогда не пользовались, калитку держали запертой, и ключ от неё был только у отца Викентия. Не Зининого папеньки – какого-то другого протоиерея, у которого имелась дочка Зининых лет. А ещё – невеста Ивана Алтынова и это знала! – имелся сынок Митенька, чуть постарше её годами.
А матушка Наталья при словах просвирни обеспокоилась уже не на шутку.
– Одевайся, дочка! – велела она той, чьими глазами всё видела Зина. – Пойдём батюшку твоего искать.
И вот – втроём, взяв с собой и верную Лушу, – они выбежали из дому. Стояла зима, сумерки густели, и Зина собралась уже сказать матушке Наталье: нужно захватить с собой какие-нибудь лампы. Иначе они в двух шагах от себя ничего не увидят. Но тут издали послышались заполошные крики; и Зина каким-то образом поняла: доносятся они как раз с той стороны села, куда выходит пресловутая дальняя калитка.
Матушка Наталья, Зина и Луша кинулись бежать через погост: по неширокой тропинке, что была протоптана в снегу. И как-то очень быстро выскочили и за калитку, и за ворота в частоколе, что оказались открытыми. А выскочив, очутились около странноватого сооружения с деревянной скульптурой подле него: круглого каменного колодца. Рядом с ним гомонило уже человек двадцать народу.
– Епитрахиль отца Викентия прямо рядом с колодцем валялась – в снегу! – крикнул один из мужиков, что находились там, и потряс в воздухе шитой золотом тяжёлой лентой.
На него тотчас зашикали стоявшие поблизости бабы. Грех было так говорить о священническом облачении: валялось. И никто будто и не удивился, что священник вышел из храма, епитрахили не сняв. Получалось – и стихарь должен был оставаться на нем! А все знали: батюшка всегда ходит по селу в скромном чёрном подряснике. Зимой же сверху тулуп надевает. Что же это выходило: он епитрахиль прямо поверх тулупа набросил? Или – шёл по морозу в одном только богослужебном одеянии?
Все эти соображения в один миг промелькнули в голове Зины. Однако принадлежали они явно не ей самой.
Матушка же Наталья как увидела епитрахиль мужа – так и застыла, будто к месту приросла. А Зина (или та, кем она была в своём сне) тотчас припустила к колодцу. Перед девушкой все расступились, но вместе с ней к колодезному срубу не поспешил никто.
Зина уперла руки в край колодца, свесила голову в колодезное жерло и закричала – тоненько и испуганно, не своим голосом:
– Батюшка! Батюшка, вы там? Отзовитесь?
Все стоявшие рядом мужики и бабы как по команде закрестились, зашептали: «Господи, помилуй!» И тут с попадьи сошёл наконец столбняк. Она подбежала к дочери, и они стали звать отца Викентия уже в два голоса. Никто снизу не отозвался. Однако Зина понятия не имела – хорошо это или худо?
Потом все долго суетились. Кто-то сбегал за смоляными факелами и за свечными фонарями – ведь уже опустилась полная тьма. Кто-то – принёс моток толстой верёвки. И на ней спускали один из фонарей в колодец, заглядывали внутрь. Но ничего, кроме переливчатой чёрной воды, узреть не сумели. Разве что: какой-то бледный круг на этой воде виднелся. Но, надо думать, то было отражение света фонаря.
Между тем с наступлением ночи резко захолодало. И сельчане все как один заспешили по домам. Сколько ни стыдила их попадья, сколько ни упрашивала, остаться на пробиравшем до костей морозе не пожелал никто. Но матушке Наталье пообещали, что наутро непременно возобновят поиски. Причем так, чтобы охватить ими не только само село, но и окрестный лес. Ведь отсутствовали неопровержимые доказательства, что отец Викентий в самом деле попал в колодец (говорить «прыгнул» никто не решался).
А едва все три женщины вернулись в дом и заперли за собой дверь, как в неё кто-то принялся стучать снаружи. Как если бы всю дорогу шёл за ними по пятам, а теперь их настиг.
– Не отпирайте, матушка! – крестясь, зашептала Луша.
– Но, может, это Митенька вернулся! – воскликнула попадья. – Он с полудня пропадал невесть где!.. И не знает, что с отцом его несчастье приключилось.
И матушка Наталья шагнула к двери, в которую всё стучали, и стучали…
…и стучали.
Зина открыла глаза, резко села на диванчике. Однако частый перестук не прекратился. Напротив, он словно бы сделался ещё громче. И происходил точно не из её сна.
Девушка поднялась с дивана и направилась было к дверям апартаментов. Но, когда она покинула гостиную, звук сделался чуть тише: стучали не из коридора. И дочка священника повернула обратно. Да так и застыла на пороге гостиной, чуть приоткрыв от изумления рот.
Номер, который Ванечка снял для них с баушкой, располагался на третьем этаже. Однако сейчас за окном явственно маячило человеческое лицо. И его обладатель нетерпеливо постукивал в стекло согнутыми пальцами.
Однако Зину Тихомирову поразило даже не появление человека за окном как таковое. Наверняка где-то рядом имелась пожарная лестница. И при желании с неё можно было перебраться на неширокий карниз, который проходил вдоль всего третьего этажа, и перебраться по нему сюда. Да ещё и окна апартаментов, занимаемых Зиной и её бабушкой, выходили не на Миллионную улицу, а в тихий сад. Так что подобной эскапады никто и не заметил бы.
Нет, дочка протоиерея Тихомирова изумилась другому. Заоконный посетитель был ей знаком. И пребывать ему сейчас надлежало в совершенно ином месте.