28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник
«…ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить[2]», – промелькнуло в голове у Иванушки за тот миг, пока он оборачивался.
Позади них, шагах в десяти, темнела между берёзовых стволов массивная приземистая фигура. Но, если бы не рычание, Иван решил бы: он видит не зверя, а вставшего на четвереньки человека. Который зачем-то напялил на себя клочковатую звериную шкуру – как во время святочных колядок. Ни в положении этой фигуры, ни в наклоне головы – с оскаленной пастью – не было той натуральной звериной грации, что присуща любому хищнику. Это создание выглядело каким-то неловким, вывихнутым, хотя все четыре лапы имелись у него в наличии.
– Алексей, стреляй! – закричал Иван ровно в тот момент, когда кудлатый монстр оттолкнулся от земли в прыжке.
Конечно, каким бы прыгучим он ни был, перескочить сразу на десять шагов вперёд он не мог. Вот только – ужасающее создание словно бы поплыло по воздуху к Ивану, вытянувшись над землёй в почти прямую линию. Неистово заржал и взвился на дыбы Басурман. Закричал от ужаса Никитка, державший поводья и собственной лошади, и отцовской. А сжимавший пистолет Алексей начал поднимать руку – так медленно, словно к ней привесили пудовую гирю.
Впрочем, время явно замедлилось исключительно в восприятии Ивана. Когда Алексей спустил курок старинного дуэльного пистолета, мнимый зверь свой прыжок всё ещё не завершил. А не то вцепился бы в горло купеческому сыну, ноги которого будто вросли в мягкий моховой ковёр, расстилавшийся под деревьями.
Увы: серебряная пуля едва задела шерсть на правом боку жуткого зверя. Однако и этого мимолётного касания оказалось достаточно, чтобы сбить монстру прицел. Он приземлился примерно в шаге от Иванушки, который сумел-таки отпрянуть в сторону: за толстый ствол берёзы, что росла неподалёку от деревянного ангела. Зверь крутанулся на месте, будто его слегка оглушило. И купеческий сын успел выхватить из кармана и бросить Алексею мешочек с серебряными пулями, порохом и пыжами. Садовник поймал его на лету, да толку-то?.. На то, чтобы перезарядить старинную игрушку, ушло бы с полминуты – самое меньшее.
– Бегите, Иван Митрофанович! – закричал Никита, всё видевший и явно понявший, кто для зверя – главная мишень.
Однако Иван этого возгласа и не дожидался. Оттолкнувшись руками от берёзы, он помчал прочь – совершая на бегу скачки то вправо, то влево, на манер удирающего от погони зайца. На долю секунды Иванушка испытал сомнение: куда именно ему бежать? Не к руинам ли села – где можно было укрыться в какой-нибудь избе, не до конца разрушенной? Однако он понятия не имел, кто может поджидать его в Княжьем урочище. Сколько ещё таких тварей обитало там? И как он стал бы обороняться от них – теперь, оставшись без своего единственного оружия?
И купеческий сын припустил зигзагами по лесу: проваливаясь в мох и всем сердцем жалея, что не может сейчас прыгнуть в седло своего ахалтекинца, чьи копыта годились даже для бега по зыбким пескам Туркестана.
Позади что-то кричал Алексей. Но Иван Алтынов слов его разобрать не мог. Он слышал только хрипловатое дыхание зверя у себя за спиной – и грузное плюханье, которое возникало всякий раз, когда тот пытался в прыжке настичь добычу.
Раза три кудлатый монстр промахивался в своих атаках. Хотя, быть может, и не из-за ухищрений Ивана. Купеческий сын надеялся, что серебряная пуля всё-таки задела зверя по касательной. И хоть и ненамного, но всё же замедлила его.
Но – замедленный или нет, а волкулак постепенно приближался. Ивану не требовалось оглядываться, чтобы это понять. Дыхание существа становилось всё громче, а прыжки его завершались уже так близко от купеческого сына, что тот всякий раз ощущал колыхание воздуха, когда зверь приземлялся. А лес между тем становился всё гуще, и берез в нём практически не осталось: пространство вокруг занимали гигантские тёмные ели, нижние ветки которых спускались к самой земле.
И купеческий сын понял: выход у него остаётся один. На бегу он ухватился за одну из еловых лап – и пожалел, что для верховой езды не надел перчатки: мгновенно исколол себе руки. Но сразу же подтянулся и, перебирая ногами по стволу, моментально взобрался на одну из нижних веток. А потом полез вверх с такой скоростью, что и Эрик Рыжий, пожалуй, не обогнал бы его.
«Если эти умеют лазать по деревьям, мне конец!..» – мимолетно подумал Иван. Однако тут же услышал звук, который показался ему сладчайшей музыкой: раздосадованный рёв зубастого монстра. И, бросив короткий взгляд вниз, Иванушка увидел: зверь, упершись передними лапами в ствол и запрокинув уродливую башку, яростно на него смотрит. Однако попыток за ним последовать не предпринимает. Так что купеческий сын, поднявшись ещё сажени на полторы, сел на толстую еловую ветку верхом и чуть перевёл дух.
Только сейчас до него стало доходить, какую авантюру он затеял. Да ещё и вовлек в неё Алексея с Никитой! План-то казался простым и разумным: выманить зверя и выстрелить в него из засады. Или – пальнуть в давешнего «чернеца», если на зов Алексея выйдет похититель-человек. Ну а если никого не удалось бы застрелить, Иван и Алексей отвлекли бы на себя внимание зверя или человека (пусть даже – двоих зверей). А Никита тем временем отыскал бы Парамошу и вызволил его.
И рухнул этот план по очень простой причине. Существа, с которыми они встретились, не были ни волками, ни людьми. Они соображали куда лучше волков. А чутьё у них было куда лучше, чем у людей. Так что звериным своим нюхом кудлатый монстр сразу уловил, что к урочищу приблизились гости. И перехватил их ещё на подходе. Немедленную гибель всех троих предотвратило только то, что, приняв обличье волка, оборотень не удержался – издал громогласный рык перед нападением.
Ну а сейчас чернец (Иванушка не сомневался, что преследует его именно он – похититель Парамоши) так просто сдаваться не собирался. Задрав морду, он глухо рычал, скрёб передними лапами еловый ствол и как будто пытался раскачивать его. Причём этот волкулак не был чёрным, даже если в человечьем обличье он носил одежду монашеских цветов. В отличие от тех чудищ, что преследовали алтыновскую тройку утром, теперешний зверь был обычной серой масти – как и большинство волков. И означать это могло лишь одно: оборотней в Духовом лесу водилось уж точно больше трёх!
А серый волкулак перестал царапать еловый ствол когтями. Чуть отбежав в сторону, он резко мотнулся обратно и врезался в дерево кудлатым боком.
Ель была – руками не обхватишь. Но этот волчий таран обладал, казалось, неестественной силой. Толстенное дерево содрогнулось при ударе. А еловая лапа, на которой восседал Иванушка, качнулась наподобие опахала. И купеческому сыну, чтобы не упасть, пришлось схватиться одной рукой за ствол. Сделал он это вслепую: глядел, не отрываясь, вниз. Потому и не понял, с чего это вместо древесной коры пальцы его вдруг задели что-то холодное, подвижное и словно бы чешуйчатое.
Спасло купеческого сына то, что инстинкты его сработали раньше, чем разум. Иван резко отдёрнул руку, ощутив, как на затылке у него мелкие волоски встали дыбом. И только потом перевёл взгляд на древесный ствол, едва видный в густом сумраке, который давали мохнатые ветки. Но и смутного света Иванушке хватило, чтобы уловить на коре старой ели извилистое, волнообразное движение.
Вёрткая тварь была примерно в аршин[3] длиной, угольного цвета, с тонким жёлто-оранжевым кончиком хвоста, с приплюснутой сужающейся головой. Купеческий сын всю жизнь прожил в этой местности и мгновенно понял, кто присоседился к нему на дереве: чёрная гадюка. И сейчас она начала переползать со ствола на ветку, которую облюбовал Иванушка.
Непроизвольно купеческий сын подался назад – к тонкому концу ветки. И в этот самый момент ель снова покачнулась.
Он помнил, что говорила ему когда-то нянюшка Мавра Игнатьевна: от змей нельзя убегать или отмахиваться. Если уж повстречался со змеюкой, нужно потихонечку, медленно от неё отступать: без резких движений, чтобы её не раздражать. Но как, спрашивается, было сейчас последовать такому совету? Отступать оказалось некуда. А ветка под Иваном так раскачивалась, что за неё пришлось схватиться обеими руками, дабы не сверзиться прямо в зубы кудлатому монстру. И чёрная гадина с шипением разинула пасть, показав ядовитые зубы: пустотелые иглы, наполненные отравой. А раздвоенный змеиный язык задёргался, словно пытаясь попробовать жертву на вкус.
Купеческий сын знал: змеи хорошо лазают по деревьям. Слышал и о том, что порой они забираются весьма высоко: выискивая птичьи гнёзда, где лакомятся яйцами. Но сейчас сезон гнездования давно прошёл. И все птенцы мало того что вылупились, но ещё и встали на крыло. Так что же, спрашивается, ядовитая гадина делала на этакой верхотуре? Почему ей на земле не сиделось?
– Вот же – гадюка семибатюшная… – пробормотал Иван; ему сделалось на миг смешно: гадюка-то была настоящая – без всяких там фигур речи.
А между тем и волкулак уловил, что у его противника не всё ладно. Коротко глянув вниз, Иванушка увидел запрокинутую морду чудища, на которой промелькнуло выражение удивлённого злорадства. Впрочем, в последнем купеческий сын уверен не был: тут же вновь перевёл взгляд на гадюку. Которая уже начала приподниматься, изготавливаясь к нападению. Если бы дерево в этот момент качнулось снова, Иван точно не удержался бы – рухнул вниз. Но, похоже, в Духовом лесу имелись силы, не только вредившие, но и помогавшие внуку Кузьмы Алтынова: волкулак явно решил выждать, чем кончится дело наверху. Таранить дерево перестал.
Иванушка сунул одну руку в карман сюртука – скорее машинально, чем в расчёте отыскать там хоть какое-то оружие. И пальцы его внезапно натолкнулись на холодный железный полукруг: дужку замка, снятого с секретной подвальной двери. Сердце застучало в груди Ивана Алтынова так, что, казалось – ещё мгновение, и оно, пробив ему рёбра, выскочит наружу. Стиснув железную дужку, он рванул замок из кармана. И со всей силы, на встречном ударе, врезал по метнувшейся к нему змеиной голове с разинутой пастью.
Сперва он решил, что не попал: извивающаяся мерзавка не прекратила своего движения. Он замахнулся снова, пусть и знал, что не успеет повторить удар. Но тут чёрная гадюка обвисла на ветке, словно кусок каучукового шланга. И пару секунд купеческий сын мог созерцать её раскуроченную голову. А затем мёртвая тварь свалилась вниз.
Волкулак видел это и отпрыгнул было в сторону. Но явно уразумел: семибатюшная гадюка уже ничем ему не навредит. Да и раньше, быть может, не навредила бы. Среди вещей, что могли убить оборотня, Зинина баушка не упоминала змеиные укусы.
«Зато она говорила про змеиный топор…» – беззвучно прошептал Иван и поглядел на предмет у себя в руке. На замке осталась то ли кровь чёрной гадюки, то ли её выбитые мозги. Однако купеческий сын не успел решить: может ли змеиный замок послужить заменой топору? Волкулак внизу, опамятовавшись, снова ударился всем телом о еловый ствол. И, чтобы схватиться обеими руками за ветку, Иванушка выпустил тяжеленную железяку, позволил ей свалиться наземь; вернуть её в карман он просто не успел бы.
Но толчок оказался такой силы, что купеческий сын всё равно не усидел на ветке – с неё сполз. И, цепляясь за хвою лишь крайними фалангами пальцев, повис саженях в пяти над землёй.
Он даже не сразу осознал, что звериный рык снизу больше не доносится. А когда осознал – почти тотчас об этом забыл.
Иван понял, что сорвётся, за миг до того, как пальцы его соскользнули с коротких иголок и он начал падать. Правда, широкая еловая лапа, раскинувшаяся прямо под ним, чуть замедлила его падение. И он попробовал было за неё ухватиться. Но когтей, как у Эрика Рыжего, у него не имелось. Да ещё и пальцы он успел исколоть в кровь. Ладони Иванушки только влажно проехались по ветке, и после кратчайшей паузы он спиной вперёд полетел вниз.
Ельник устилал мягкий моховой ковёр, и всё равно – купеческий сын так грянулся оземь, что из него едва дух не вышибло. Перед глазами у него замелькали синеватые искры, и ему показалось: он хрипло застонал. Но, кое-как сумев сделать вдох, Иванушка уразумел: это не он стонет! И он вскочил на ноги, решив: рядом снова зарычал кудлатый монстр.
Ну, то есть: Иван Алтынов подумал, что он вскочил. На самом же деле, кое-как перекатившись на бок, он с трудом оттолкнулся от земли, медленно поднялся на четвереньки и только потом кое-как принял вертикальное положение. «Странно, что волкулак на меня ещё не кинулся!..» – мелькнуло у него в голове. И он принялся озираться по сторонам, поворачиваясь всем корпусом: шея у него болела так, что двигать ею он не мог.
Вот тут-то странность с волкулаком и разъяснилась.
Иванушка так удивился открывшейся ему картине, что сперва не поверил в её реальность. Решил, что после удара о землю у него зрение мутится. А между тем удивляться как раз и не следовало. Просто закон всемирного тяготения сделал всё за Ивана Алтынова.
В паре шагов от него, рядом с исцарапанным еловым стволом, лежал – не давешний волк с серой кудлатой шкурой, нет! Там лежал голый мужчина лет примерно сорока, и череп его был раскроен от темечка примерно до правого уха. И тут же, неподалёку, красовался на подстилке изо мха тяжеленный навесной замок, теперь уж точно – перепачканный кровью и мозговым веществом.
Однако по-настоящему купеческого сына поразило даже не то, что оброненный им змеиный замок упал точнёхонько на голову волкулаку. И что от полученной травмы тот вернулся в человеческий облик – но не умер сразу, а издавал теперь те самые хриплые стоны. К подобному преображению Ивана отчасти подготовила история с отстрелянной волчьей лапой, которая стала затем мужской рукой. А что существо это не скончалось на месте – ничего удивительного: нечисть живуча!
Нет, Ивана Алтынова потрясло другое: он узнал этого человека – невзирая на его изуродованную голову! И понял, почему его сумел опознать Парамоша. Младший сынок Алексея и Стеши нередко бывал в алтыновском доме, так что наверняка мог видеть дворецкого, которого наняла для себя маменька Иванушки, Татьяна Дмитриевна.
Он-то, этот дворецкий, и валялся сейчас нагишом под еловыми лапами. Иван осознал: он даже имени его не знает. Купеческий сын сделал три неловких шага к поверженному противнику и медленно, чтобы не потревожить отбитую спину, опустился рядом с ним на одно колено. Дворецкий-волкулак завёл глаза – посмотрел на своего визави. Но стонать не перестал.
– Где Парамоша? – Иванушка схватил раненого за плечо, тряхнул его как следует – сейчас было не до политеса. – И где моя маменька? Куда ты увёз хозяйку свою – Татьяну Дмитриевну Алтынову?
Дворецкий-волкулак наконец-то перестал издавать хриплые стоны – из горла его вырвался какой-то клекот. И купеческий сын не сразу понял: то был смех!
– На тебе моя кровь… – прохрипел раненый и указал глазами на Иванушкину правую руку, сжимавшую его плечо; на её тыльной стороне и в самом деле обнаружилось круглое кровавое пятно размером с пятак. – Ты тоже теперь проклят. И сделаешься таким же, как я, – когда день перестанет быть длиннее ночи…
И едва он произнёс это, как по телу его пробежала судорога, голова запрокинулась, бывший волчара сделал ещё один судорожный вдох, а затем – его обнажённое тело обмякло и застыло без движения.
Иван Алтынов попробовал нащупать у дворецкого-волкулака пульс на запястье. Прикасаться к его шее означало бы ещё больше перепачкаться в крови. Ему хватило и одного пятна, которое почему-то никак не желало стираться с правой кисти, хоть купеческий сын вытянул из внутреннего кармана сюртука носовой платок и несколько раз провёл им по круглой багровой отметине.
Жилка на руке дворецкого-волкулака не билась. А чёртово пятно всё никак не исчезало, сколько Иванушка ни елозил по нему платком. Мало того: оно почему-то моментально высохло. Так что на белом батисте кровавых следов не осталось.
И тут в отдалении купеческий сын услышал голоса:
– Иван Митрофанович! – звал Алексей. – Где вы?
– Иван Митрофанович, отзовитесь! – вторил ему Никитка.
Но сердце Ивана наполнилось чистой радостью, когда он услышал третий голос:
– Вы живы, Иван Митрофанович?
Этот вопрос задавал Парамоша.