30 августа (11 сентября) 1872 года Лето 1722 года
Иванушка мысленно проклял своего деда, хоть и подозревал: тот способен уловить и не высказанное вслух поношение. Купеческий сын обозлился настолько, что ему сделалось всё равно. Кузьма Алтынов, который превратил в монстра его отца, давно уже перестал быть в глазах Ивана человеком. Но в том, как он поступал теперь, отсутствовала всякая – даже не человеческая – логика.
– Твой дед решил заточить нас тут, непонятно – зачем, – потерянным голосом произнесла за спиной Иванушки Зина, а потом прибавила не в виде вопроса, а как утверждение: – Он сошёл с ума.
«А вот и нет! – подумал Иван и с неимоверным трудом удержал дикий смех, который так и рвался наружу. – Он с самого начала был безумен, как день женитьбы Фигаро! Вероятно, ещё при жизни рехнулся – когда начал складировать у себя в подвале человеческие черепа».
Однако вслух купеческий сын произнёс, полуобернувшись к своей невесте и к доктору:
– Я сейчас попробую сам отодвинуть дерево вот этим. – Он слегка тряхнул чугунной пикой, с наконечника которой упало несколько белесых кристаллов ляписа, так что чёрный волк, испуганно взвизгнув, отскочил в сторону. – Но для этого мне нужно будет просунуть руку в щель между дверью и косяком. Если моя рука там застрянет, – он всё-таки не удержался: нервно хохотнул, – тяните меня обратно изо всех сил. И, главное, присматривайте за ним.
И он кивнул на волкулака. А затем выбросил за дверь чугунный прут – с таким расчётом, чтобы тот упал на землю прямо за порогом. После чего снял с себя сюртук, швырнул его прямо на пыльный пол, закатал рукава рубашки и, опустившись на корточки, стал изо всех сил тянуться к своей импровизированной пике.
Ладонь купеческого сына ещё так-сяк пролезла в зазор, который имелся между дверью и притолокой. А вот предплечье просунулось едва до середины. Ну не был Иван Алтынов субтильным юношей, что уж там говорить. И теперь его правую руку будто сдавили тугие челюсти, полные мелких острых зубов: дверь склепа – по всему её ребру – покрывали отколовшиеся щепки. После того как здесь бесчинствовали ходячие мертвецы, поднятые из могил Валерьяном Эзоповым, никто так и не привёл её в порядок. Для этого дверь требовалось как минимум отпереть, а никому, кроме самого Ивана, такое оказалось не под силу.
Впрочем, он всё-таки сумел подобрать с земли чугунную пику. И, кое-как перехватив её, попытался острым наконечником дотянуться до ствола упавшей липы – оттолкнуть его от двери ещё хоть чуть-чуть. Чтобы можно было просунуться в проём, не рискуя содрать себе кожу до самого мяса.
На вид представлялось, что упавшее (обрушенное дедулей) дерево находится совсем близко. И чугунный прут вот-вот коснётся его. Иванушка стал протискивать руку дальше, и от натуги у него даже в висках заломило. Он буквально услышал, как на его предплечье лопается кожа, и ощутил, как щепки (зубы) врезаются в его плоть. И край двери, и притолока окрасились в алый цвет. А Зина за спиной у Ивана испуганно ойкнула: явно увидела, как он раскровенил себе всё предплечье. Но зато его рука, повлажневшая от крови, продвинулась вперёд ещё на пару вершков. И наконечник пики коснулся ребристой сухой коры старой липы.
Вот только – остриё не могло упереться в древесину как следует: лишь царапало поваленный ствол. Сдвинуть тяжеленное дерево с места не получалось, хоть убей.
Иванушка застонал, но не от боли – от разочарования. И снова попробовал протолкнуть руку за дверь. Ему показалось вначале: это получается! Но тут он со всего маху треснулся правым локтем об угол дверного косяка.
От жгучего, ошеломляющего прострела у купеческого сына запрыгали искры перед глазами. И он, зажмурившись, стиснул зубы так, что заскрипела эмаль: боялся напугать Зину своим криком. Иванушке почудилось: на мгновение или два он лишился чувств. А когда он снова открыл глаза, то решил: его обморок всё ещё длится. Поскольку видел он теперь перед собой вовсе не Духовской погост. И не упавшее дерево. Картина ему предстала совершенно иная.
Иванушка стоял прямо перед окном в какой-то просторной горнице, и в спину ему били солнечные лучи. Он даже различал сероватую смутную тень, лежавшую на полу: свою собственную. Но, конечно, ясным днём тени этой надлежало бы оказаться куда более отчётливой. Да и его самого никак нельзя было бы не заметить, если его фигура возвышалась на фоне оконного проёма. Но вот поди ж ты: два человека, которые в этой горнице беседовали, Ивана, что называется, в упор не видели. Хотя на окно время от времени поглядывали!
«Я стал невидим в солнечном свете!» – Купеческий сын издал мысленный нервический смешок.
И тут же в голове у него раздался голос, который он никогда не смог бы забыть. «Тебя там сейчас нет, Ванятка, – произнёс Кузьма Петрович Алтынов. – Но тебе нужно смотреть во все глаза, а главное – слушать, что эти двое говорят! Тот, кто постарше, – это князь Михайло Дмитриевич Гагарин. А паренёк – его молодой управляющий из Казанского: Востриков Алексей. Они оба – наши с тобой предки».
И купеческий сын наконец-то вслушался в то, о чём говорили эти двое, оба – облачённые в платье петровской эпохи. Один – уже немолодой, грузный, в летнем кафтане с золотым шитьём и в напудренном парике, завитки которого спускались ему ниже плеч. Другой – не старше восемнадцати лет на вид, одетый в лёгкий камзол, светловолосый и голубоглазый. Чем-то он неуловимо походил на самого Иванушку, но рост имел средний и был заметно тоньше в кости. Пожалуй, ему-то не составило бы труда просунуть руку и в самую узкую щель! Князь сидел в кресле за столом, заваленным бумагами, а молодой человек стоял перед ним – в довольно небрежной позе: выставив вперёд согнутую в колене ногу в ботфорте.
– Мне передали бумаги, которые ты прятал в своей комнате – даже тайник для них оборудовал! Неужто и впрямь надеялся что-то укрыть от меня в моём же собственном доме? – Князь смотрел на Алексея Вострикова так пристально, как если бы взглядом хотел прожечь в нём дыру.
Но юноша, похоже, не собирался опускать глаза: стоять перед проклятым князем, потупившись. И глядел на собеседника с демонстративно вежливым, выжидательным выражением. Михайло Дмитриевич помедлил с минуту, но потом, поняв, что его управляющий ничего не скажет, продолжил сам:
– Я показал бумаги твои одному знающему человеку, и он, вообрази себе, сказал, что писаны они не кем-нибудь, а знаменитым аглицким натурфилософом – господином Невтоном.
– Ньютоном. – Юноша будто и не понимал, что поправлять князя ему уж всяко не стоит.
– Что-что? – переспросил Михайло Дмитриевич.
– Правильно называть сего учёного мужа – Ньютон. Так произносится по-аглицки, хотя латинскими буквами пишется иначе.
– Так ты что же, – князь с удивлением выгнул одну бровь, – по-аглицки разумеешь?
– Just a litle[7]. – Алексей чуть развёл большой и указательный пальцы правой руки, показывая, сколь невелики его познания в английском языке. – По-немецки и по-французски разумею много лучше.
Иванушка не удивился, когда уловил в его голосе лёгкий оттенок тщеславия. Молодой управляющий, которого князь прислал на смену тому, кого загрызли волки, явно знал себе цену. И прибедняться не собирался.
Михайло Дмитриевич покачал головой – то ли в сомнении, то ли в восхищении.
– И ты ведаешь, о чём в тех бумагах писано? – спросил он.
Алексей вздохнул, чуть поморщился и поглядел в сторону окна – возле которого стоял невидимый для него наблюдатель. И во взгляде молодого управляющего Иван Алтынов прочёл: тот понимает, что изворачиваться и наводить тень на плетень нет никакого смысла. Таинственные документы Исаака Ньютона оказались в руках у князя. А сам он, Алексей Востриков, находился…
Иванушка обернулся, чтобы проверить свою догадку, и коротко кивнул самому себе. За окном виделось Старое село – ещё не постаревшее: с крепкими домами, с частоколом по периметру, со смотровой вышкой на небольшом отдалении. И тёмной громадой возвышался за частоколом Духов лес. Можно было не сомневаться: они все находятся сейчас в княжеском тереме, от которого теперь в заброшенном селе остались одни руины. Как-никак полтора века минуло!
А молодой управляющий между тем снова перевёл взгляд на князя, ответил:
– Я слышал, будто те записи содержат в себе секрет получения вещества, которое именуют lapis philosophorum – философский камень. Но правда сие или вымысел – сказать не могу. Познаний в алхимии не имею. К большому сожалению.
Князь глядел на него изучающе минуты полторы или две. А потом промолвил – и его довольная улыбка поначалу удивила Иванушку:
– Вижу, ты и вправду – внук мой. Настасья не соврала о тебе. Да и лицом ты пошёл в нашу породу. Ты ведь в Москве вырос, верно?
Для Алексея Вострикова слова князя об их родстве явно не стали откровением.
– Да, в Москве, – подтвердил он. – Моя мать – ваша дочь – и мой отец умерли в один день от холеры, когда мне семи лет ещё не сравнялось. А меня, поскольку родители мои были из приписных дворцовых крестьян государей Романовых, отправили прислуживать ко двору царевны Марьи Алексеевны – единокровной сестры царя Петра. Там я в иностранных языках и поднаторел.
Молодой княжий управляющий снова поглядел в сторону окна, и купеческому сыну показалось: юноша не очень понимает, к чему клонит его новообретённый дед? Выражение лица было у Алёши слегка озадаченным. И только потом, когда он перевёл взгляд на смутную тень у Иванушки под ногами, тот понял: юноша ощущает его присутствие! Ну или, по крайней мере, чувствует: что-то непостижимое происходит сейчас.
– Ну, тогда, – проговорил между тем князь Гагарин, – надобно тебе в Москву воротиться. Дабы самому доискаться до истины. И, разумеется, поделиться со мной, когда ты это сделаешь. – Он ухмыльнулся. – А тут, в Казанском, тем более делать нечего! Ты ведь сам настаивал, чтобы я отселил отсюда всех своих крестьян. И я, заметь, с твоими доводами согласился. Так что и тебе негоже артачиться! Ведь это твоими усилиями сельцо моё обезлюдело. – И он тоже поглядел в сторону окна, возле которого стоял Иванушка; но – явно ничего необычного не уловил.
Вот теперь молодой управляющий впервые за всё время выказал беспокойство.
– Я не могу вернуться! – быстро произнёс он, и по лицу его пробежала тень. – Вы и сами это знаете. Вам известно, что я не ради денег поступил к вам на службу. Деньги у меня имеются. Я… скажем так: получил наследство. От того же самого лица, которому прежде принадлежал секретный архив Исаака Ньютона.
– А, ну да! – Князь осклабился. – Не было ни гроша, да вдруг – алтын! И ты намекал, что твоего наследодателя облыжно обвинили в причастности к глебовскому делу. И речь там шла о заговоре против персоны государя! Так что и тебя могли замести. А здесь, в окрестностях Живогорска, никто тебя искать не стал бы. Но сколько времени прошло, как ты сбежал из Первопрестольного града? Четыре года? Больше? Тебя никто и не опознает: лицом ты наверняка переменился. И ты можешь взять себе иное прозвание! Разве тебе обязательно говорить всем, что ты – Алексей Востриков?
Даже Иванушке было понятно: князь не примет в расчёт никаких возражений своего незаконного внука. Но главное – при взгляде на молодого управляющего купеческий сын уразумел: и сам Алексей не сможет отказаться от предложения Михайлы Дмитриевича. Хочется ему снова попасть в Москву, да ещё как!
– В Немецкой слободе, – продолжал тем временем князь, – живёт один старый саксонец. Аптеку там держит. Но за глаза о нём все говорят: он алхимик и оккультист. Это значит…
– Я знаю, – тотчас сказал Алёша, – это значит, что он сведущ в тайных знаниях.
– Точно! – Князь кивнул и расплылся в улыбке, напоминавшей волчий оскал. – Я с нарочным послал ему бумаги, которые ты унаследовал. Сам он их расшифровать не сумел, но сказал: в книгах, что у него имеются, может найтись ключ к сему шифру. Вот только заняться его поисками он не в состоянии: зрение ослабло. Однако, сдаётся мне, такая задача будет по силам тому, кого он примет к себе в обучение. Я приготовил тебе рекомендательное письмо к нему.
И с этими словами князь протянул юноше квадратный конверт, на котором уже красовалась тёмно-красная сургучная печать с гербом Гагариных. Как видно, Михайло Дмитриевич ни минуты не сомневался, что внук его предложение примет. Но Алёша долю секунды всё-таки поколебался, прежде чем протянул руку, взял конверт и опустил его в карман камзола.
– Карета тебя уже ждёт: поедешь в Москву так, будто ты и вправду – княжич! – И Михайло Дмитриевич взмахом руки показал юноше: ступай прочь!
Сердечно попрощаться с внуком ему и в голову не пришло. Да и сколько у него их было – таких бастардов: и детей, и внуков?
И Алёша в самом деле сделал несколько шагов к дверям горницы. Но перед самым порогом вдруг остановился – повернулся к Михайле Дмитриевичу.
– Да, у меня же вылетело из головы! – Юноша хлопнул себя по лбу, якобы сетуя на забывчивость; однако Иванушка сразу понял: для своего деда он приготовил пилюлю. – Я ведь тоже встречался со своей бабкой Настасьей: она приезжала ко мне сюда, пока вы отсутствовали. И она, между прочим, рассказала мне, как закончила свою жизнь её сестра Елена. И чего она пожелала всем вашим потомкам. А стало быть, и мне тоже.
У князя лицо сделалось белым, как ножка гриба-боровика. И он уставился на внука с таким выражением, будто ожидал: тот сию минуту, на его глазах, перекинется в волкулака. А княжеский внук с невозмутимым выражением продолжил говорить:
– Однако у моей бабки Настасьи имеются особые дарования, о которых вы, я полагаю, ничего не знали. Так что она меня успокоила – сказала: наш с нею общий дар лишит проклятие её сестры силы. На меня и моих потомков оно не подействует.
Даже Иван услышал вздох облегчения, который испустил Михайло Дмитриевич. Но его внук свою речь ещё не завершил:
– А помимо того, Настасья Гордеева мне сообщила: ей ведомо, что к потомству её перейдёт колдовской дар. Только передаваться он будет через поколение: от бабок и дедов станет переходить к внукам. Так что у меня к вам, княже, будет сугубая просьба: держите сие в памяти!
Михайло Дмитриевич открыл было рот – явно собрался что-то сказать. Но – так и закрыл его, не произнеся ни слова. Лишь кинул взгляд в окно. Иван понял, что на солнце прямо сейчас набежала туча: больше он и смутной своей тени на полу не видел. И вдали отчётливо погромыхивало: приближалась гроза.
Алёша ещё постоял около двери – словно ждал: не надумает ли его дед хоть что-то выговорить? А потом чуть улыбнулся – как будто примирительно:
– Ну а совет ваш я приму к сведению! Как вы там сказали: не было ни гроша, да вдруг алтын? Что же, вот я и возьму себе новое прозвание: будут впредь именовать себя Алтыновым. И все потомки мои станут прозываться так же.
Юноша отдал короткий поклон, распахнул дверь и вышел из горницы, где князь Гагарин так и остался в безмолвии сидеть за столом.
Иванушка с силой втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Правый локоть у него адски болел, Зина и доктор что-то встревоженно спрашивали, но купеческого сына сейчас одно занимало: он вновь видел перед собой повреждённый ураганом Духовской погост, а не княжий терем в Казанском. А правая его рука, хоть и в кровь изодранная, по-прежнему сжимала чугунный прут.
– Ванечка, Ванечка! – Зина схватила его за плечо. – Если ты можешь – поспеши! Николай Павлович… в смысле – волкулак… как-то очень уж беспокоен! Ты ведь уже дал ему задание, и что будет, если выполнить его он не сможет?
Иванушка ничего ей не ответил: прижался лицом к просвету между дверью и косяком. И всё своё внимание сосредоточил на острие чугунной пики, с которого осы́пались уже все кристаллы нитрата серебра. Напрягая силы, купеческий сын снова толкнул этой железякой древесный ствол. И – опять без всякого успеха. Чугунный наконечник только выбивал труху из сухой коры.
А затем кое-что произошло.
«Не глупи… – будто издали услышал Иван голос деда; а потом уже другой голос – молодой и бодрый – произнёс: – Колдовской дар передаётся через поколение!»
Купеческий сын подумал сперва: то отдаются у него в ушах слова Алексея Вострикова, решившего взять себе прозвание Алтынов. А потом до Иванушки дошло: слова эти мысленно выговорил он сам!
Он вспомнил, как некоторое время назад его дед Кузьма Петрович устроил левитацию Эрику Рыжему: удерживал котофея в воздухе, чтобы тот с размаху не врезался в дерево. Воссоздал в голове нынешнюю картину: как дедуля всего лишь повёл рукой – после чего полтора десятка волкулаков повисли на ветках, будто рождественские игрушки. И – купеческий сын совсем немного подтолкнул чугунное орудие вперёд. Не рукой: из руки Ивана Алтынова импровизированная пика вырвалась, будто змея в броске.
А в следующий миг тяжеленное дерево, перегораживавшее вход в погребальницу, откатилось далеко в сторону – вместе с прутом из кладбищенской ограды, который глубоко вонзился в него сбоку.