30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда
Иван почувствовал, как у него сама собой отвисла челюсть, а глаза раскрылись так, будто веки ему кто-то растянул пальцами. Господин Полугарский, который всего несколько дней назад оказывал им с Зиной гостеприимство – а при отъезде из Медвежьего Ручья снабдил их пистолетом с набором серебряных пуль! – стоял теперь перед ними. С только что вернувшейся на место левой рукой!
Находился он вполоборота к купеческому сыну, и тот, пожалуй, мог бы решить, что обознался. Более того: Иван до такой степени был готов столкнуться с нотариусом Мальцевым, что в первый момент и вправду увидел его. Разглядел в вошедшем черты отцовского поверенного: жёсткий и слегка насмешливый рот, вечно сдвинутые брови. Однако выражение лица Зины не оставляло сомнений: волкулаком с отстрелянной лапой и вправду оказался милейший Николай Павлович, хозяин подмосковной усадьбы Медвежий Ручей.
Девушка отпустила ручку двери, за которой укрывалась, и та захлопнулась сама собой, словно была на пружинах. И раздавшийся при этом звук явно вывел не-Мальцева из ступора. Пожилой господин, снова сделавшийся двуруким, кинулся к двери и принялся дергать. Безо всякого результата, конечно: Иван должен был толкнуть дверь от себя, чтобы открыть её.
Но всё же – это шло вразрез с их замыслом.
Не теряя больше ни мгновения, купеческий сын подскочил к своей невесте, выхватил у неё перстень с княжеским гербом, а затем буквально врезался в Николая Павловича – припечатал его к дверной панели. Господин Полугарский жалобно застонал, и на долю секунды Иван ощутил раскаяние: он ведь запросто мог и покалечить этого пожилого человека. Но тут же Иванушка мысленно себя поправил: «Не человека – волкулака». Пусть Николай Павлович и сделался оборотнем не по своей воле, раз на его отстрелянной руке красовался тот самый перстень, которым теперь завладел Иван. То есть пожилой помещик всего лишь оказался исполнителем чьей-то злой воли, когда преследовал их тройку вместе с двумя своими собратьями.
«Но возникает вопрос: как им удалось так быстро нас нагнать?» – мелькнуло у Ивана в голове. Однако всё это можно было обдумать и оценить потом. Купеческий сын всем корпусом придавил Николая Павловича к двери, ощутив, насколько его немолодое тело хрупко в этом – человеческом – обличье. А потом схватил его за левую руку, неладно приросшую к плечу, завёл её за спину господину Полугарскому и надел на его безымянный палец кольцо с золотой филигранью княжеского герба.
– Извините, сударь, – проговорил Иванушка, – но придётся вам ещё побегать в волчьей шкуре. – А потом, не утерпев, прибавил: – Отчего же вы не сказали нам правду тогда, в усадьбе? Ведь Зина могла и в голову вам пальнуть!
Однако ответа он не получил. По телу пожилого помещика пробежала вдруг сильнейшая судорога, и он крутанулся на месте так резко, что легко мог бы сшибить Ивана с ног, если бы тот не поспешил отступить на два шага.
Зина взирала с отстранённостью, удивлявшей её саму, как хозяин усадьбы Медвежий Ручей крутится, раскинув руки, словно в неком разудалом танце.
«А ведь он столько всего знал об оборотнях! Он бы и моей бабушке Агриппине дал фору! – думала она. – Но мы с Ванечкой тогда решили: это из-за Новикова и старинной вражды с ним. А на деле-то бедный Николай Павлович беспокоился из-за самого себя! Предполагал, как видно, что проклятие ведьмы тяготеет и над незаконными отпрысками князей Гагариных, каковыми являются Полугарские… Потому-то он и дал нам пистолет с серебряными пулями – опасался, что сам захочет нам навредить…»
И, словно встрепенувшись, девушка вместо Николая Павловича ответила на вопрос, который задал Ванечка:
– Тогда, когда мы уезжали, он ещё не ведал, что вот-вот обратится. Его ведь не кусали: он стал послушным чужой воле волкулаком из-за кольца. А ещё, возможно, из-за того проклятия.
Её слова, несомненно, услышал и Николай Павлович. На минуточку он застыл на месте: перестал кружиться, будто танцующий дервиш. И посмотрел прямо на Зину:
– Он пришёл ко мне, едва вы уехали… – произнёс он странно сиплым, будто лающим голосом. – И я не успел ничего сообразить, когда он…
Но больше господин Полугарский не сумел ничего выговорить. Внезапно он упал на четвереньки, ещё с десяток раз крутанулся уже в таком положении, а потом вся его одежда скомканной грудой осела на пол. И наружу из-под неё выбрался, жалобно поскуливая и покачиваясь на лапах, крупный чёрный волк, в шерсти которого там и сям проглядывали седые волоски.
Господин в сером сюртуке, который пришёл вместе с Ванечкой (Доктор Парнасов? Это он?!), потрясённо охнул. А Зина почти с изумлением осознала: «Получилось!» Ей до последнего не верилось, что подобное преображение и вправду возможно. Она схватила с полу пистолет, который давеча оставил ей Ванечка: слишком хорошо помнила, как вёл себя этот чёрный волк всего несколько дней назад – когда она отстрелила ему левую переднюю лапу. Однако Зинины опасения оказались напрасными: перстень Гагариных явно сработал в полной мере. Чёрный с проседью волк опустился на брюхо и пополз к Ванечке, заводя глаза и взглядывая на него так искательно, словно был дворовым псом, который всем сердцем жаждет угодить хозяину.
– Вы так же в точности ползли и к тому, кто надел на вас этот перстень в первый раз, – проговорил Иван; в голосе его, пожалуй, слышались нотки сочувствия. – И он заставил вас участвовать в той охоте… Хотел бы я знать, кто это был!
– А вот я, – проговорила Зина твёрдо, – хотела бы знать, где сейчас мой папенька. И, раз уж волкулак обязан тебе служить, Ванечка, то будь добр, прикажи ему: пусть он отведёт нас к нему! И поскорее! Мы не знаем, сколько времени Николай Павлович… то бишь: этот зверь – пробудет в покорном состоянии.
Доктор Парнасов был готов поклясться, что каменные стены алтыновского склепа надвигаются на него с четырёх сторон. А сверху ещё и крыша начинает усиленно давить. Ноги у него подкашивались, а перед глазами плыли чёрные пятна. Поначалу – когда седовласый господин, прирастивший себе утраченную руку, только-только превратился в волка – Павел Антонович ещё сохранял присутствие духа. И даже выхватил из своего саквояжа пузырёк с нитратом серебра, собираясь пустить его в ход. Однако Иван Алтынов явно заметил его движение краем глаза, поскольку повернулся к нему и коротко качнул головой: дескать, не нужно ничего. А потом опустился на одно колено, сжал волчью морду обеими руками и начал что-то говорить волкулаку: спокойно и увещевательно.
Вот это-то спокойствие, которое демонстрировал купеческий сын, и доконало эскулапа. А ещё – странное сострадание, с которым на жуткого чёрного зверя смотрела юная невеста Ивана. Господин Алтынов не успел представить их с Парнасовым друг другу, но сказал по дороге сюда: она – Зинаида Тихомирова, дочка протоиерея, пропавшего на днях. И всё, что они сегодня делали, имело целью отыскать её отца.
Но тогда доктор понятия не имел, что будет в себя включать это всё. И сейчас в ушах у него стоял такой звон, что ему не удавалось разобрать ни одного слова из тех, какие Иван говорил волку. Но Павлу Антоновичу и без того стало абсолютно ясно: молодой Алтынов – такой же, как его дед. Не в смысле – богач и причудник; хотя и это, конечно, тоже. А в смысле: колдун, возможности которого могут устрашить не меньше, чем нашествие оборотней на город Живогорск.
И с этим колдуном он, доктор Парнасов, оказался заперт в каменном мешке посреди старого кладбища. Тогда как снаружи караулили другие волкулаки – помимо новоявленного: чёрного с проседью. Да свистел в кронах деревьев невесть откуда налетевший ураган. Так что в пустой оконный проём, сквозь который внутрь пробивался тусклый свет, то и дело заносило сухие листья, мелкие ветки и даже пучки травы, вырванные с корнем из земли.
Но затем произошла вещь настолько удивительная, что и панический страх, обуявший доктора, немного отступил. Барышня Тихомирова поначалу просто наблюдала, как её жених разговаривает с припавшим к полу волком. А потом вдруг присела рядом, протянула левую руку (в правой она сжимала пистолет!), и несколько раз провела пальцами по широкому чёрному лбу зубастой твари. И в жесте этом было столько искреннего участия, что эскулап заподозрил: а уж не повернулась ли умом невеста Ивана Алтынова?
Однако обдумать вероятность этого Павел Антонович не успел. Купеческий сын поднял с полу какой-то длинный чёрный прут, явно – чугунный, лежавший до этого у стены. А затем встал в полный рост и повернулся к Парнасову, проговорив:
– Давайте сюда, сударь, тот нитрат серебра, который вы принесли!
Иван хорошо помнил: во время прежнего посещения фамильного склепа он оставил здесь чугунный прут из кладбищенской ограды. Но не ожидал, что тот чуть ли не сам прыгнет ему в руки, едва он о нём подумает.
Впрочем, подумал-то он о нём ещё раньше – когда решил, что нужно будет обработать нитратом серебра острие этой импровизированной пики. Соорудить какое-никакое оружие против оборотней. И, похоже, оно обещало оказаться действенным: чёрный волкулак, в которого обратился Николай Павлович Полугарский, попятился к са́мой двери, когда Парнасов передал Ивану пузырёк с белесым содержимым.
Зина подалась следом за волком и зашептала ему что-то успокоительное. Девушка словно запамятовала, как это существо всего несколько дней назад преследовало их в Духовом лесу – в компании двух других волкулаков. Иван был далёк от мысли, что его невеста просто хочет задобрить оборотня – дабы тот гарантированно помог отыскать её папеньку. Да и пистолета, заряженного серебряной пулей, девушка не выпускала. Но, похоже, она что-то такое поняла насчёт оборотничества Николая Павловича. И прониклась к нему если не доверием, то чувством жалости.
А доктор Парнасов только головой покачал, глядя, как Иван посыпает кристаллами ляписа наконечник чугунной пики:
– Неужто вы рассчитываете, господин Алтынов, что справитесь при помощи этого гладиаторского оружия со всеми здешними оборотнями? А ежели они кинутся на вас все разом? Или вы надеетесь: ваш приручённый зверь станет вам помогать? – И он кивнул на чёрного волка, который продолжал опасливо коситься на аптечный флакон в руках купеческого сына.
И тут с адским воем снаружи пронёсся новый порыв ураганного ветра. Был он такой силы и таким гулом отдался в ушах, что Иванушке на мгновение показалось: он нырнул глубоко под воду, и на барабанные перепонки ему надавила толща воды. А в следующий миг послышался резкий и какой-то надсадный треск. Пожалуй, такой звук возник бы, если бы врач-неумеха взялся вырывать гнилой зуб великану – вроде Гаргантюа. И зуб этот взял бы, да и сломался бы у него под щипцами.
Впрочем, бросаясь к двери, Иван уже знал, что произошло на самом деле. Чему суждено было сломаться под воздействием невообразимого шторма. И в своей догадке он не ошибся. Когда он толкнул дверь фамильного склепа, она отворилась не более чем на вершок. А дальше – застопорилась. Ибо возле передней стены погребальницы лежала теперь, упираясь в дверь толстенным стволом, засохшая вековая липа. Митрофан Кузьмич Алтынов не раз говаривал, что надо бы её спилить. Что рано или поздно она рухнет под напором ветра и ещё, чего доброго, зашибёт кого-нибудь. Да всё не отдавал распоряжения насчёт неё – будто что-то ему препятствовало.
Кузьма Алтынов, восставший из мёртвых купец-колдун, удостоверился, что его внук увидел упавшее дерево: Ванятка прямо сейчас пытался выглянуть в щель между дверью и притолокой. И это означало: Кузьма Петрович должен приступать к исполнению второй части своего замысла.
Конечно, всё стало бы намного проще, если бы он имел возможность со своим внуком переговорить – обычным образом. Тогда Кузьме Петровичу не пришлось бы тратить столько усилий на подготовку: нагонять ветер, раскачивать с его помощью сухую липу, которая должна была завалиться в подходящий момент. Но никак иначе купец-колдун не сумел бы дать понять своему внуку, какие силы дремлют в нём – Ванятке на белой лошадке, как в детстве он его называл. Да и теперь он мог лишь надеяться, что Ванятка всё поймёт; никаких ручательств тут не существовало.
Впрочем, само это место должно было содействовать замыслам Кузьмы Петровича. Ведь неспроста фамильный склеп Алтыновых выстроили когда-то именно здесь. Места силы – так знающие люди именовали подобные пространства. И колодец, спрятанный ныне в погребальнице, существовал задолго до её строительства. Собственно, это был один из трёх колодцев силы, каждый из которых обладал могуществом особого рода.
Один – тот, который простецы нарекли Колодцем Ангела, – правильнее было бы называть Волчьим. Вода из него преображала волчью могучесть в молодильную силу для людей. А в дополнение – способна была обратить в волкулаков тех, кому доведётся испить её. Не всех, однако. Её воздействию можно было противостоять. И тут уж всё зависело от определённого человека.
Ещё один колодец находился за несколько десятков вёрст отсюда: в подмосковной усадьбе Медвежий Ручей. И Кузьма Петрович знал: сооружения с такими свойствами когда-то прозывали дольменами. В Европе это словцо до сих пор употребляли. Но большинство по неосведомлённости полагало: возводили их для погребальных обрядов. И только люди, которые не были профанами, ведали: при помощи таких сооружений можно было перемещаться и сквозь пространство, и сквозь время. Как такое происходит – Кузьма Петрович выяснить не успел. Враги оборвали его жизнь. Однако он не сомневался, что сие – не сказки.
Ну а колодец, спрятанный в алтыновской погребальнице, взаправду мог напомнить о сказочной мёртвой воде: веществе, способном восстанавливать повреждённые тела. Не все, конечно. Даже и в сказках такой водой сбрызгивали не живых, а убитых героев – скажем, порубленных на куски. И разрозненные части их тела снова срастались. А затем доброжелатели пускали в ход живую воду – чтобы вернуть богатыря к жизни целым и невредимым.
Вот и алтыновский колодец обычным живым людям не принёс бы никакой пользы. Иное дело – те, кто уже умер. Или, скажем, прошёл перерождение: сделался волкулаком, к примеру. Такому и купаться в пресловутой мёртвой воде не пришлось бы – достаточно было её испарений, насыщавших погребальницу. Именно они и помогли купцу-колдуну возвратиться в мир живых не в виде безмозглого кадавра, а – почти полноценным человеком. Почти…
И, по всем вероятиям, тот, кто заправлял оборотнями, наводнившими теперь Живогорск, тоже прознал о свойствах алтыновского склепа. Потому-то и жаждал получить туда доступ. Как будто он, Кузьма Алтынов, позволил бы какому-то проходимцу и чужаку завладеть его семейным достоянием. Ну уж нет, дудки! Если кто-то и должен был получить такое наследство, то лишь один человек: его внук Иван.
И сейчас оставалось доделать самую малость: подтолкнуть внука к тому, чтобы он всё о себе понял.
Иванушка налёг всем весом на дверь, пытаясь её открыть. Однако единственное, что ему удалось – расширить просвет между нею и косяком до двух вершков вместо одного. И то, что купеческий сын увидел в образовавшуюся щель, чуть было не заставило его сразу же дверь захлопнуть.
Зина что-то спрашивала у него, доктор Парнасов беспокойно покашливал, а чёрный волк, в которого перекинулся помещик Полугарский, подобострастно, по-собачьи, вилял хвостом возле ног Ивана. Однако он всё это едва замечал.
Те полтора десятка волкулаков, что караулили снаружи, явно решили последовать за человеком с одной рукой, который их сюда привёл. Хоть он и не являлся больше одноруким. Да и человеком в данный момент тоже не был. Образовав правильный полукруг, зубастые твари крадущимися шагами двигались к входу в погребальницу. И находились уже так близко, что Иван отчётливо видел крупные капли слюны, которые вылетали из их пастей – и, подобно брызгам воды из фонтана, разлетались, уносимые порывами ветра.
Шквал не затихал – продолжал завывать; и потому казалось: твари передвигаются безмолвно. Если какие-то звуки они и производили, то шум урагана их перекрывал. И беззвучный марш волкулаков представлялся особенно жутким.
– Можно попробовать подстрелить кого-то из них серебряной пулей, – прошептал Иван.
Он хотел уже забрать у Зины старинный пистолет – попробовать исполнить задуманное. Хоть и понимал, как мало шансов сделать точный выстрел через такой узкий просвет. Однако в этот момент из-за кустов бузины, что окружали погребальницу, выступил он: дед Иванушки, собственной персоной.
Все волкулаки разом повернули морды в сторону купца-колдуна. А один малоумный зверь даже сделал рывок в его сторону.
И тут началось светопреставление.
Иван, пожалуй, не удивился бы, если бы его дед пустил в ход свою многосуставчатую руку: разметал с её помощью дьявольских тварей. Однако Кузьма Петрович решил не мелочиться. И купеческому сыну сделалось совершенно ясно, откуда взялся тот вихрь, который трепал сейчас деревья на Духовском погосте.
Купец-колдун вскинул свою обычную руку – левую. А потом повёл ею в сторону волков, произведя движение по тому полукругу, который должен был охватить их всех. И тотчас все полтора десятка зубастых бестий поднялись в воздух и закружились в нём – как если бы являли собой снеговые хлопья, взметённые февральским бураном. А вместе с ними над землёй стали подниматься вырываемые с корнем кусты и мелкие деревца, деревянные могильные ограды, ломавшиеся на лету скамейки, старинные кресты, засохшие букеты вместе с вазонами и новомодные венки. Всё это поднималось к кронам деревьев в виде набухавшей воронки смерча, верхнюю часть которой составляли кувыркавшиеся над погостом волкулаки. И теперь даже звуки бури не могли заглушить их разноголосый вой.
– Что там? Что? – в два голоса спрашивали Парнасов и Зина, пытаясь заглянуть Ивану через плечо.
Однако купеческий сын не мог ни ответить им, ни податься в сторону, дабы они сами могли оценить открывавшийся вид.
Да вскоре и не на что стало смотреть.
Ветер стих так внезапно, что поднятые в воздух предметы рухнули вниз, как если бы их исторг некий ужасающий рог изобилия. Не попадали на землю только волки-оборотни. Иван всего несколько мгновений назад считал: его дед собирается размозжить им головы о мраморные надгробья, которые оказались достаточно тяжёлыми и со своих мест не сдвинулись. Однако купец-колдун измыслил нечто поинтереснее. Затейник он оказался – дед Ивана!
Запрокинув голову, купеческий сын поглядел наверх – сквозь узкий просвет, который давала приоткрытая дверь. У самой вершины старого дуба, на высоте не менее десяти саженей над землёй, висел вниз башкой волкулак – хвост которого намертво зажала расщеплённая дубовая ветка. Оборотень извивался, будто червяк на рыболовном крючке, сучил когтистыми лапами, клацал зубами – но освободиться не мог. А рядом, на соседней ветке, совершал такие же бессмысленные телодвижения его собрат – тоже подвешенный за хвост.
И – можно было не сомневаться: со всеми волкулаками, явившимися сюда, Кузьма Петрович сотворил то же самое. Иван понял это, едва увидел, с каким удовлетворением его дед оглядывает верхушки деревьев своим единственным глазом.
«Он решил не наносить им серьёзных увечий – тогда к ним вернулся бы человеческий облик! А дедуле это не нужно было…» Иванушка невольно передёрнул плечами, представив, как волкулаки будут извиваться на ветках и через день, и через два, и через неделю…
Кузьма же Петрович, закончив обозревать разорённый погост, поворотился к алтыновской погребальнице – к своему внуку. Поглядел на него длинным, двусмысленным и словно бы выжидательным взглядом. А потом развернулся и потопал прочь.
– Дедуля, погоди! – крикнул ему в спину Иван. – Мы же застряли тут! Убери, пожалуйста, дерево от двери! – А потом, стыдясь, прибавил почти по-детски: – Ну что тебе стоит: просто сдвинь его немножко!..
Однако его дед и шага не замедлил: скрылся из глаз. И только его согбенная спина, обтянутая заскорузлым чёрным пиджаком, мелькнула там, где ограда погоста смыкалась с Духовым лесом.