30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван увидел, как его маменька опустила серебряный нож, а затем услышал, как она пробормотала себе под нос: «Агриппина не ошиблась: эти сюда не полезут…» А Басурман около самого крыльца загарцевал на месте: слишком разгорячился, чтобы замереть без движения сразу. И купеческий сын бросил уздечку, а затем сгрёб в охапку Рыжего, который тоже никак не мог прийти в себя: продолжал цепляться когтями за конскую гриву. Так что она поволоклась за его лапами, когда Иван прижал котофея к себе. Лишь пару секунд спустя Эрик расслабился – втянул коготки; но чёрные пряди конского волоса ещё какое-то время стояли дыбом.

– Молодец, малыш! Ты просто золото! – Иван принялся почесывать кота за ушами и под подбородком – как тот любил. – Но как же тебя угораздило забрести в лес?

– И что с тобой происходило в эти два дня? – спросила из-за спины Иванушки Зина.

Эрик вытянул шею – явно попытался посмотреть на девушку. А потом мяукнул так протяжно и хрипло, словно говорил: «Если бы я рассказал вам всё, вы, люди, умом тронулись бы!..» После чего вывернулся из рук хозяина и соскочил наземь.

– Рыжий, ты куда собрался? – испугалась Зина.

Но котофей уже метнулся к той части изгороди, что была обращена к одной из двух опушек, на которых укрылись волкулаки. Приподнявшись на задние лапы и упершись передними в забор, Эрик припал к щели между досками – с полминуты оглядывал всё снаружи. А потом перебежал на другую половину маленькой усадьбы, примыкавшей к охотничьему дому. И там пробыл уже чуть дольше: смотрел, нервно отмахивая пушистым хвостом, туда, где затаился под деревьями второй коричневый волкулак.

Но непосредственной опасности от этих тварей пока что не исходило. И котофей, удостоверившись в этом, развернулся и устало потрусил к Ивану и его невесте, которые успели спешиться. Татьяна Дмитриевна уже снова сошла с крыльца – шагнула навстречу гостям. Но кот на неё даже не посмотрел – запрыгнул на руки к Зине, наклонившейся к нему.

– Здравствуйте, маменька! – проговорил Иван, придерживая под уздцы своего аргамака. – Вот уж кого не ожидал здесь повстречать! Мы уж думали: вы отправились в Москву. Или, к примеру, в Париж. А вы, оказывается, обосновались в двух шагах от Живогорска.

– Понимаю твой сарказм, дорогой сын. – Татьяна Дмитриевна вздохнула; и, как показалось Иванушке – непритворно. – Проходите все в дом! Нам есть что обсудить.

2

Павел Антонович Парнасов никак не ожидал, что его поход в близлежащую аптеку затянется чуть ли не на два часа. Доктор вышел из дому в начале одиннадцатого утра – вскоре после того, как сынок Стеши-кухарки, Парамоша, углядел во дворе хозяйского белого турмана Горыныча. Тот сидел на приполке голубятни, так что мальчик, подставив лесенку, очень быстро к птице подобрался. И обнаружил привязанную к птичьей лапе записку, адресованную Лукьяну Андреевичу Сивцову.

Всё это Парнасову рассказал сам алтыновский старший приказчик. И показал эпистолу, в которой имелся пассаж, касавшийся самого доктора: просьба захватить побольше нитрата серебра, когда Павел Антонович отправится выполнять поручение господина Алтынова. А порошка ляписа у Парнасова нашёлся всего один пузырёк, потому доктор и решил для пополнения его запаса наведаться в аптеку.

Ближайшая к алтыновскому дому располагалась всего в полутора кварталах: в Пряничном переулке, что пересекался с Губернской улицей. Место было прекрасно знакомо доктору: когда-то он много лет прожил в Живогорске. И, когда Лукьян Андреевич предложил выделить Парнасову провожатого – садовника Алексея, – доктор отказался. Да, письмо, присланное голубиной почтой, встревожило Павла Антоновича. Однако здесь, на окраине уездного города, царили тишина и покой. Лишь лёгкий ветерок гонял по дощатым тротуарам опадающие листья. Глупо было брать сопровождающего, собираясь пройти по пустынной улице какую-то сотню саженей.

Да и в самом деле: до одноэтажного кирпичного дома, где аптека располагалась, Парнасов дошёл быстро и без всяких препон.

Над дверью прозвенел колокольчик, когда доктор вошёл внутрь. Перед стеклянным прилавком, источавшим запах камфары, валерьяны и йода, уже стоял один покупатель: облачённый в чёрную пиджачную пару молодой человек лет двадцати пяти, русоволосый, сухопарый. На звон колокольчика он обернулся, и Парнасов прочёл в его карих глазах нечто, смахивавшее на узнавание. Хотя сам доктор был уверен, что никогда этого господина не встречал. Павел Антонович слегка склонил голову в поклоне, и молодой человек поклонился в ответ.

Тут из подсобки появился аптекарь, державший в руках небольшую бутыль с притёртой пробкой, внутри которой виднелись овальные бело-матовые гранулы.

– Вот, господин Свистунов, – проговорил он, протягивая стеклянный сосуд посетителю. – Каустическая сода, как вы и просили. Но будьте крайне осторожны, когда станете выводить ею пятна!

Аптекарь передал бутыль с опасным содержимым молодому покупателю, получил с него плату, а затем перевёл взгляд на Парнасова:

– Слушаю вас, сударь! Вам угодно что-то приобрести?

– Мне нужен порошок ляписа – нитрат серебра. Сколько у вас найдётся в наличии?

При этом вопросе в лице аптекаря что-то дрогнуло: как будто судорога пробежала по нему. А вот господин Свистунов, повернувшись к доктору, поглядел на него цепко, с неприкрытым интересом.

– Ляпис весь распродан, – сказал аптекарь, глядя в сторону Парнасова, но поверх головы. – А пополнить запас удастся не раньше следующей недели.

Свистунов, зажавший под мышкой бутыль с едким натром, не торопился уходить. И доктору показалось: молодой человек хочет о чём-то его спросить. Однако говорить продолжил аптекарь:

– Покорно прошу меня извинить, но я прямо сейчас должен аптеку закрыть. Я, видите ли, работаю здесь на подмене, и у меня есть в городе иные обязанности.

– А где же прежний провизор? – поинтересовался Парнасов. – Я когда-то был с ним знаком. Он решил уйти на покой в силу возраста? Или с ним приключилось что-то?..

– Ему сейчас нездоровится. – Произнося это, аптекарь на подмене вышел из-за прилавка, двинулся к выходу – явно намекая посетителям, что тем пора отправляться восвояси. – Но, надеюсь, его здоровье скоро поправится.

И он только что не вытолкнул самого Парнасова и господина Свистунова за порог. Лишь колокольчик отрывисто звякнул за их спинами да лязгнул ключ, поворачиваемый в дверном замке.

– Нездоровится ему, как же… – Свистунов криво усмехнулся. – Сейчас, похоже, половине города так нездоровится.

Теперь уже Парнасов поглядел на молодого человека с интересом:

– Он солгал, по-вашему?

– Не во всём. – Свистунов качнул головой. – Он и вправду не работает здесь постоянно. Его зовут Аристарх Савельевич Лосев, и он – санитар в живогорских сумасшедших палатах.

– Вот как… – протянул Парнасов, тотчас вспомнив про своего теперешнего пациента, Валерьяна Эзопова, который совсем недавно обретался в здешнем доме скорби.

– И разрешите отрекомендоваться, – продолжил молодой человек. – Свистунов Илья Юрьевич, корреспондент газеты «Живогорский вестник».

– Доктор Парнасов. – Павел Антонович пожал руку новому знакомому.

– Мне известно, кто вы, – кивнул тот. – Я сразу вас узнал, хоть и не видел много лет. Не удивляйтесь: я – племянник Петра Филипповича Эзопова. Сын его сестры. И в детстве я бывал в доме Алтыновых. Там вас и видел. Рад, что вы решили вернуться в Живогорск! О вас говорили всегда как о хорошем докторе. И, раз вам понадобился нитрат серебра, вы наверняка догадались, какой недуг у нас тут свирепствует.

Парнасов хотел сказать, что запастись порошком ляписа ему велел Иван Алтынов. Но вместо этого спросил:

– А для чего, если не секрет, вы купили каустическую соду?

Разговаривая, они на пару шагов отошли от входа в аптеку. Так что стояли теперь возле подворотни, что вела из Пряничного переулка в аптекарский двор: не глухой – имевший ещё один выход к близлежащим хозяйственным постройкам. И, прежде чем газетчик успел ответить, в этот двор с противоположного конца въехала запряжённая парой битюгов телега, на которой установлена была огромная водовозная бочка.

– Мне казалось, – произнёс при виде неё Парнасов, непроизвольно понижая голос, – тут неподалёку, на Губернской, есть колодец. И в прежние времена водовозы сюда не приезжали.

– Да они и сейчас не приезжают. – Свистунов не только перешёл на шёпот, но ещё и потянул доктора за рукав серого сюртука-визитки – так, чтобы того нельзя было увидеть со двора через арку подворотни. – А вот в четырёх кварталах отсюда, в самом начале Миллионной улицы, колодец на прошлой неделе внезапно пересох. И в тамошние дома стали доставлять воду именно в этой бочке. Я своими глазами её там видел. Но сюда-то она с какой стати завернула? Ба, а возчика-то я знаю! И он, как видно, тоже работает на подмене: это городовой по фамилии Журов.

3

При охотничьем доме имелась обширная конюшня – на восемь стойл. Как видно, князь Гагарин когда-то приглашал сюда гостей – позабавиться звериной травлей. Когда Иван открыл двери этого приземистого помещения с узкими оконцами под потолком, воздух внутри оказался застоявшимся, спёртым. Но зато на конюшне нашлось несколько лошадиных попон – старых, но не настолько, чтобы они успели истлеть. Вероятно, и Кузьма Алтынов прежде наезжал сюда верхом.

Одной из попон купеческий сын и накрыл взмыленного Басурмана – до того как идти разговаривать с маменькой. По-хорошему, следовало бы сперва расседлать ахалтекинца, но слишком уж мало времени у них оставалось в запасе. Так что Иванушка просто ослабил на жеребце подпругу, а потом принёс на конюшню полное ведро свежей воды, чтобы напоить гнедого: прямо в доме имелся колодец. И трава на приусадебном участке произрастала в таком изобилии, что Басурману было где немного попастись.

Однако Иван вышел из дома не только для того, чтобы позаботиться об аргамаке. Купеческий сын хотел проветрить голову: немного прийти в себя после всего, о чём он услышал сейчас от маменьки. И, главное, ему нужно было решить, что делать дальше.

Он взглянул на свои карманные часы: уже перевалило за полдень. И как, спрашивается, было добраться к половине третьего до Духовского погоста, если с двух сторон от охотничьего дома их караулили волкулаки?

Если бы Ивану удалось как следует разглядеть хотя бы одного из двух жутких охотников, что расположились по разным концам лесной поляны! Тогда он мог бы убить бестию серебряной пулей. Или хотя бы ранить. А потом, перезарядив пистолет Николая Павловича Полугарского, вскочить в седло и скакать через лес – с расчётом использовать новый заряд, если преследование возобновится.

Но нет: волкулаки простаками себя не показали. Оба сидели в густой тени деревьев – Иван и не догадался бы, что они там, если бы не видел, как они туда бежали. Оставалось только гадать, что именно обратило их в бегство? Заклятие, наложенное когда-то на охотничий дом купцом-колдуном Кузьмой Алтыновым? Или сохранившиеся здесь отпечатки страданий тех волков, которых безжалостно истребляли Ангел-псаломщик и его сообщница?

Впрочем, это вряд ли имело значение. Другое было важно: сейчас прицелиться в волкулаков не представлялось возможным. А палить в белый свет как в копейку, расходуя понапрасну серебряные пули, купеческий сын позволить себе не мог. Особенно в свете того, о чём им только что поведала его маменька Татьяна Дмитриевна. Вот уж не думал купеческий сын, что это благодаря ей Агриппина Федотова догадалась о грозящем Живогорску нашествии оборотней! Главное же – можно было не сомневаться: тварей этих в уездном городе будет становиться всё больше с каждым днём. И неясно было: существует ли возможность обратить этот процесс вспять?

Имелось и ещё кое-что, не дававшее Ивану покоя. Он видел: погрызенная рука исправника Огурцова до сих пор не зажила. Стало быть, процесс его превращения в волкулака пока что не завершился. Он выступал всего лишь помощником этих ракалий. Не зажили раны и у Валерьяна Эзопова, хотя его погрызли ещё в ночь с субботы на воскресенье. И откуда же тогда, позвольте узнать, в городе взялось столько действующих волкулаков? Когда горожане успели в них обратиться? Или – имелся иной способ их обращения помимо укусов: более быстрый?

Но, по крайней мере, два очень важных момента для Ивана прояснились. Во-первых, маменька призналась, что это она поручила Владимиру Полугарскому выпустить из подвала купца-колдуна Кузьму Петровича. А во-вторых, она сообщила, кто именно рекомендовал ей дворецкого-волкулака, о гибели которого Иван решил ей пока не говорить.

– Это был Барышников Константин Аркадьевич, – заявила Татьяна Дмитриевна.

Услышав это, Иванушка чуть зубами не заскрипел от досады на самого себя. Подсказку давала уже та история, которую Барышников рассказывал всем в Живогорске: о поисках пропавшей сестры! Ведь сообщница Ангела-псаломщика всем представлялась когда-то именно его сестрой! Хотя у купеческого сына до сих пор не укладывалось в голове: как этот Барышников ухитрился прожить столько лет, не состарившись? Продолжил использовать для омоложения волчьи витальные флюиды? Или – придумал, как восстанавливать свою молодость за счёт волкулаков? Может, потому они и требовались ему в таком количестве?

А ещё – оставался вопрос, ответа на который Татьяна Дмитриевна не знала: для чего Барышникову понадобился доступ в алтыновский склеп?

– Ну, это-то я сегодня узнаю, вероятно, – пробормотал купеческий сын. – Если только сумею добраться до Духовского погоста.

И сейчас, стоя во дворе, он снова вытащил карманные часы, взглянул на циферблат и помрачнел: время приближалось к часу дня. Не позднее чем через полтора часа Иван должен был попасть к фамильному склепу Алтыновых. А никакого плана, как это сделать, у него в голове так и не сложилось.

Тут вдруг из дома донёсся громкий мяв Эрика, а следом – обеспокоенный Зинин возглас. И купеческий сын, защёлкнув крышку на часах, сунул их в карман сюртука, а затем поспешил к крыльцу.

4

– Да что за чертовщина здесь происходит? – пробормотал Парнасов.

То, что санитар из лечебницы для душевнобольных взялся подменять заболевшего аптекаря – это ещё можно было так-сяк объяснить. Но городовой, который заделался водовозом!.. Форменной одежды на нём, правда, не было: он облачился в какой-то грязно-бурый армяк, а на глаза надвинул потёртый картуз. Но вряд ли Свистунов мог обознаться. А устраивать такой маскарад – это уже само по себе было не к добру. Не зря, похоже, Иван Алтынов написал Сивцову, чтобы тот не обращался в полицию!

– Вы ведь знаете, что такое ликантропия, правда, Павел Антонович? – вопросом на вопрос ответил Свистунов.

Газетчик так и впился взглядом в переодетого городового, к которому от двери чёрного хода аптеки уже спешил Аристарх Лосев. В руках он тащил два больших жестяных ведра, доверху наполненных. И при каждом шаге санитара на землю выплескивалось по нескольку капель воды.

Конечно, про ликантропию доктор Парнасов слышал, хоть никогда прежде и не считал её реальным недугом. Однако сейчас его внезапно посетила мысль, которой он сам удивился.

– Если ваш уездный город, – сказал он, – и вправду поразила ликантропия в виде эпидемической болезни, то сейчас, возможно, мы видим один из путей её распространения. Около двадцати лет назад итальянский медик по фамилии Пачини открыл чрезвычайно вредоносную бактерию: холерный вибрион. И он размножается именно в воде! Может, и пресловутая ликантропия способна переноситься бактериями схожего рода?

Доктор попытался издать смешок, но у него это плохо вышло. А про себя он добавил: «Может, эта же бактерия способна размножаться и в слюне ликантропов». Он вспомнил ужасающие, хоть и бескровные, укусы на ноге своего пациента Валерьяна Эзопова. И содрогнулся при мысли, что они могли означать.

А вот Илья Свистунов лишь кивнул – с внешне невозмутимым видом.

– Я так и предполагал, – сказал он. – Но я хотел удостовериться. Потому-то каустическая сода мне и понадобилась – чтобы обеззаразить в её растворе вот это.

Он поставил на мостовую банку с едким натром и вытащил из кармана пиджака пакет из коричневой манильской бумаги. Осторожно, чтобы не касаться содержимого, он раскрыл его и поднёс Парнасову так, чтобы доктор мог заглянуть внутрь.

В пакете лежали две узкие тряпки: перепачканные в земле и в крови. Но и под загрязнением всё ещё можно было разглядеть остатки вышивки, сделанной золотой нитью.

– Я подобрал это нынче на Миллионной улице, – сказал Свистунов и бросил короткий взгляд вбок: посмотрел, что творится во дворе аптеки; там санитар Лосев уже переливал содержимое одного ведра в водовозную бочку, а городовой Журов держал второе наготове.

Доктор не попытался к вышитым тряпкам притронуться, только кивнул:

– Думается, я знаю, что это такое: старинный кушак. И господин Сивцов уже назначил вознаграждение тому, кто его найдёт. Так что – вам есть прямой резон отнести свою находку в дом Алтыновых. А стирать эту вещь в растворе едкого натра я вам категорически не советую. Этак и без рук остаться можно! С чего это вам пришла такая фантазия?

Свистунов улыбнулся – чуть смущённо, как показалось доктору.

– Видите ли, – газетчик перешёл на почти беззвучный шепот, и Парнасову пришлось наклониться вперёд, чтобы слышать его слова, – у меня есть дар: я могу подержать предмет в руках и словно бы воочию увидеть, что с ним происходило. Некоторые называют это психометрией. Но большинство вообще не верит, что подобное возможно.

– Ну, я-то, кажется, уже готов уверовать во что угодно. Однако вашу находку я у вас заберу. И банку с каустической содой – тоже. От греха подальше. Лечить химические ожоги – долго и трудно. А вы непременно их заработаете, если станете брать эти тряпицы в руки после такой стирки.

Доктор ожидал, что Свистунов станет возражать. Но нет: он безропотно отдал Павлу Антоновичу и аптечную банку, и пакет с изорванным кушаком. Корреспондента «Живогорского вестника», похоже, больше волновало другое. Пока они разговаривали, второе ведро воды тоже было вылито в бочку. И Журов уже взбирался на телегу: вот-вот мог со двора выехать.

– Нам ведь надо их остановить! – Газетчик явно собрался шагнуть в подворотню. – Я сейчас пригрожу им… – Он запнулся на полуслове: сообразил, должно быть, что глупо грозить полицией переодетому городовому.

– Вот что, молодой человек, – строго сказал Павел Антонович, заступая ему дорогу. – Вы и сами понимаете, что грозить этим… людям бессмысленно и опасно. И, если вам интересно, господин Алтынов категорически запретил своему старшему приказчику прибегать к помощи полиции. Но зато он одобрил все расходы по привлечению пожарной команды к спасению жителей города. Так что вам надлежит отправиться на Миллионную – в ту её часть, где горожане стали закупать воду из водовозной бочки. И сказать, что пожарные нынче обеспечат всех водой бесплатно. Но не ходите потом по Миллионной дальше – к алтыновскому доходному дому. А, вы киваете! Стало быть, вам самому известно, что там творится.

Вот так и вышло, что доктор возвращался из похода в аптеку, когда стрелки часов показывали уже начало первого. Бумажный пакет с изорванным кушаком он сунул в карман своей визитки, а банку с едким натром, отобранную у Свистунова, положил в медицинский саквояж. Раз уже подменный аптекарь отказался пополнить Парнасову запас нитрата серебра, то на крайний случай могла сгодиться и каустическая сода.

5

Эрик ощущал себя одновременно и вымотанным, и взвинченным до крайности с того самого момента, как Зина внесла его на руках в лесной домик. Рыжий кот хорошо помнил, как одноглазый дедуля повелел ему: «Ищи!» И не сомневался, что искать нужно здесь. Но вот что именно ему надлежало найти?

Он соскочил с рук девушки, едва она переступила порог. И вихрем пронёсся по всему дому – благо тот был не слишком обширен. Но – ровным счётом ничего интересного не заметил. Обстановка оказалась богатой, однако дом всё равно выглядел запустелым. Так что котофей побежал в единственное место, которое источало запахи жилого помещения: на кухню. Там и собрались трое людей, которые вполголоса о чём-то переговаривались. И – следовало отдать им должное: они про кота не забыли. Иван тут же налил ему свежей воды в глиняную плошку, а маменька Ивана полезла в буфет и отмахнула Рыжему изрядный кусок копчёного лосося.

Однако Эрика терзало такое беспокойство, что он поел, едва ощущая вкус рыбы. А после этого хоть и вылизался, но без особого старания. Он то и дело крутил головой, пытаясь отыскать взглядом хоть что-то притягательное или непонятное. Но, кроме большой печи, добротной мебели, посуды и столовых приборов, ничего не обнаружил. Имелся ещё, правда, колодец с деревянной крышкой – обустроенный прямо в углу кухни. Только вот – искать-то требовалось явно не его. Он и так находился у людей на виду. Иван, поработав ручкой насоса, покачал из него ведро воды и вышел с ним во двор. Надо думать, Басурмана пошёл поить. А Зина и Татьяна Дмитриевна, расположившиеся за кухонным столом, продолжили беседу.

– Я бы благословила тебя и Ванечку, Зинуша, – говорила госпожа Алтынова, – но в этом доме, вообрази себе, нет ни одной иконы! Хотя прежде, двадцать лет назад, они здесь были – я хорошо это помню! Но зато в одном из шкафов я обнаружила полотняный мешочек, заглянула в него, а там – свернутая священническая епитрахиль.

Эрик, до этого момента небрежно мусоливший переднюю лапу, при слове «епитрахиль» вздрогнул. Чуть на месте не подскочил. Как же было обидно, что он так и не выучился говорить с людьми на их языке! Он бы тотчас передал им, что сообщил ему о некой епитрахили чернобородый священник – отец Зины.

Кот вскочил с кухонного пола, подлетел к Зине и поднялся на задние лапы, упершись передними ей в ногу. А потом поймал её взгляд и мяукнул с таким выражением, что девушка тотчас переполошилась:

– Ты что, Рыжий? Волкулаки где-то поблизости?

Она перевела взгляд на мутноватое окно без штор. Однако за ним виднелся только близлежащий лес: уже не елово-берёзовый, а сосновый.

В досаде кот отскочил от Зины и помчал снова обследовать комнаты. Слово «шкаф», произнесённое маменькой Ивана, он хорошо знал. И таких предметов мебели в доме обнаружилось всего два. Один оказался обширным гардеробом, стоявшим в комнате с кроватью. Дверца его была чуть приоткрыта, и Рыжий немедленно сунулся внутрь. От густого запаха нафталина у кота засвербело в носу, и он чихнул три раза подряд. Но в этом шкафу находилась одна только одежда – никакого мешка там не оказалось. И Эрик, недовольно фыркая, из вонючего гардероба выпрыгнул, а затем перебежал в соседнюю комнату.

Там в углу стоял шкафчик из красного дерева, какие именуют шифоньерами. И его дверцы были заперты на ключ, торчавший из маленькой замочной скважины. Эрик несколько раз подряд громко мяукнул, а затем от нетерпения принялся скрести когтями запертую дверцу. Хоть и понимал, что ему, возможно, за это попадёт.

Но тут – о, удача! – в комнату вошёл, встревоженно хмурясь, Иван. Он, увидев, что делает Рыжий, сразу же отпер дверцу – не стал ругаться из-за царапин на ней. И кот, ввинтившись в открывшийся зев шкафа, понял: то, что ему нужно – здесь. Полотняный мешок, не слишком плотно завязанный, виднелся у дальней стенки. И Эрик, вцепившись в него зубами, потянул его на себя – потащил наружу.

Так он и выбрался из шифоньера: задним ходом, волоча находку за собой.

– Это что же ты обнаружил? – удивился Иван.

А в комнату уже вбегали его маменька и Зина.

– Там епитрахиль и была спрятана! – удивлённо выговорила Татьяна Дмитриевна.

А Иван растянул завязки на мешке и достал оттуда широкую и длинную матерчатую ленту: расшитую золотом с лицевой стороны, белую – с изнанки. Выглядела она утяжелённой с одного конца – Эрик это сразу же заметил. Да и от взгляда Ивана Алтынова данное обстоятельство не укрылось. Купеческий сын вытащил из кармана перочинный ножик и быстро подпорол на золочёной ленте боковой шов.

Кот едва успел отскочить в сторону, когда из распоротой части выпала на пол тетрадь без обложки: стопка сшитых между собой листов бумаги. Все они были сплошь исписаны мелким почерком, а чернила на них выцвели и оттенком напоминали кофе с молоком. Сам Эрик такую гадость никогда не пил, но в доме Алтыновых этот напиток очень любили.

– Что это? – почти в один голос воскликнули Зина и Татьяна Дмитриевна.

Иван поднял тетрадь с пола и заодно ласково потрепал Эрика по загривку. А потом, повертев стопку исписанных листов так и этак, проговорил:

– Сдаётся мне, Рыжий ухитрился найти старинный дневник! Тут на первой странице и заголовок имеется: Записки Марии Добротиной.