30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Эрик Рыжий с ходу, почти не замедляя бега, вскочил на перекрещенные доски, которые закрывали пролом в двери Казанской церкви. Но внутрь храма – в сумрачный притвор – не поспешил с них спрыгивать. Задержавшись на полпути, в просвете, что оставался поверх досок, рыжий кот принялся крутить головой: изучать обстановку, принюхиваться к запахам, что царили в этом неухоженном помещении. Он уловил отдалённый аромат ладана, свечного воска, лампадного масла, отсыревшей бумаги и – сдобного теста. А ещё – недавно здесь явно побывал знакомый Эрику мальчуган, никогда не упускавший случая его приласкать: младший сынок Стеши-кухарки – Парамоша.

Зинин отец между тем протянул вперёд руки, снова позвал:

– Давай, Рыжик, прыгай! – А затем спросил так, словно ожидал, что кот сейчас ему ответит: – Как же ты тут очутился-то?

И Эрик плавно переместился, будто перетёк, на руки к чернобородому мужчине – своему давнему знакомцу. Котофею частенько доводилось пробираться задними дворами к Духовскому погосту, где он охотился на мышей или забегал в храм. Кошкам, в отличие от собак, входить туда не возбранялось. И отец Александр всегда встречал Рыжего приветливо: гладил, чесал за ушами, а в скоромные дни и угощал чем-нибудь вкусненьким. И, уж конечно, позволял ему обследовать все углы и закоулки в поисках мышиных нор.

Вот и теперь Зинин папенька принялся котофея гладить, хоть и заметно было, что сам он чувствует себя не лучшим образом. Чернобородый священник выглядел бледным, сошёл с лица, и пахло от него усталостью и страхом. Рыжий подивился только: почему отец Александр не попытался отсюда свинтить? Никаких оков на нём не было, а пробитая и заколоченная досками дверь наверняка рухнула бы после нескольких сильных ударов.

Впрочем, всё тут же и разъяснилось.

– Вот ведь попал я в историю, Рыжик! Не иначе как лукавый меня попутал подслушивать их разговор! – Священник сокрушённо покачал головой. – А уж потом, когда они притащили меня сюда, деваться было некуда! Они сказали мне: если я попробую сбежать, они доберутся до Аглаи и Зины. И заставили меня написать записку твоему хозяину. Да простит меня Господь, что я на это согласился!.. Не знаю, чем это для Иванушки обернётся…

От огорчения он перестал гладить Эрика, и кот, мягко вывернувшись из его рук, спрыгнул на пол. А затем снова принялся осматриваться.

Возле са́мой двери стояло ведро с водой, но пить из него Рыжий ни за что не стал бы. От воды исходил тот самый, пугающий – наполовину звериный – запах. Чуть поодаль виднелся около стены металлический ящик с чуть помятым боком; им, похоже, и пробили дыру в двери. И, вкупе со стародавними ароматами богослужения, кот снова уловил вполне отчётливый запах какой-то выпечки.

Отец Александр словно бы догадался, о чём думает Эрик, – проговорил, чуть улыбнувшись:

– А вот смотри, что у меня осталось! Аглая дала мне снеди в дорогу, и я ещё не всё поел.

С этими словами он вытащил из-за пазухи маленький круглый свёрток в белой тряпице. Священник развернул её, и Рыжий ощутил ванильно-творожное благоухание сдобной ватрушки – у кота даже ноздри затрепетали. Он, конечно, предпочитал угощаться мясцом да рыбкой, но, в сущности, являлся зверем всеядным. И уж ватрушка – это всяко было получше, чем лягухи из старого пруда!

Священник разломил сдобу с творогом пополам и одну половину положил перед Эриком. А затем уселся на помятый ящик. И, отщипывая маленькие кусочки белого мякиша и отправляя их в рот, повёл свой рассказ. Вряд ли он догадывался, что кот его отлично понимает: научился распознавать множество слов человеческой речи за восемь лет своей жизни. Скорее всего, Зининому папеньке просто требовалось выговориться.

И Рыжий, навострив уши, слушал его. Хоть и не забывал при этом лакомиться ватрушкой: сначала съел начинку из сдобренного маслом творога, потом принялся и за пропечённое тесто. А Зинин папенька тем временем рассказывал, как в понедельник, после литургии, он выехал из города на своей бричке, чтобы объехать близлежащие деревеньки. И как на обочине почтового тракта, близ опушки Духова леса, увидел пятерых мужчин. Их громкие голоса были хорошо слышны, и лица участников этого собрания священник разглядел – обладал отменным зрением. А потому тут же записал имена всех пятерых карандашом на листочке бумаги, спрятав его затем под облучком.

– Для чего я это сделал – и сам не знаю. – Отец Александр забросил в рот последние крошки ватрушки, а затем подошёл к ведру, что стояло у двери, зачерпнул из него воды сложенными ладонями и сделал несколько глотков. – Но уж больно мне не понравилось то, о чём они говорили… Если бы не нападения волков на горожан, я вообще решил бы, что эти пятеро бредят. По их словам выходило: они хотят, чтобы как можно больше жителей города обратились в оборотней-волкулаков. И возжелали они этого не просто так, по злобе. У них имелись практические резоны. А потом они меня заметили и кинулись ко мне. Сперва бежали – все были людьми, а на полпути… – Голос священника пресёкся, и он выпил ещё несколько пригоршней воды, прежде чем смог сказать: – И лошадка моя будто взбесилась, когда волкулаков увидала. Так рванула с места, что я упал с облучка наземь. И уж думал: конец мне пришёл, загрызёт меня эта нечисть. Но нет: оказалось, живым я им был нужнее.

Словечко «резоны» Рыжий не вполне понял, однако общий смысл уловил. Кто-то захотел сотворить побольше полулюдей-полуволков, чтобы извлечь из этого выгоду для себя. А отец Александр отошёл наконец от ведра с водой, вернулся к ящику и снова уселся на него. После чего продолжил говорить – тихо, глядя куда-то поверх головы Эрика:

– У нас в семье передавалось из уст в уста предание: будто бы наш предок, который был настоятелем этого храма, стал свидетелем обращения местных жителей в волков. И он вроде бы нашёл способ эту заразу остановить – полтора века назад. А его дочь Мария, моя прапрабабка, оставила записки обо всём, что в селе происходило. И зашила их в епитрахиль своего отца, чтобы нечисть до них не добралась, а саму епитрахиль где-то спрятала. Только я не знаю где. Когда меня сюда вели, я всё пытался высмотреть место, где прежде стоял дом Викентия Добротина. Моя бабка по отцу, Царство ей Небесное, водила меня когда-то сюда, в Княжье урочище – показывала руины семейного гнезда. Но давеча, в темноте, я так ничего и не углядел.

Слова «епитрахиль» Эрик никогда прежде не слыхал. Предположил только: она являет собой что-то матерчатое, раз уж в неё зашили какие-то бумаги. Но главное – коту страшно не понравилось, что Зинин папенька пил нехорошую воду из ведра. Причём явно – уже не в первый раз пил. А ещё – Рыжий не понял: откуда же теперь взялись полулюди-полузвери, если столько времени их было не видно и не слышно? И котофей громко, с досадой в голосе, мяукнул, постаравшись поймать взгляд чернобородого священника.

И тот, казалось, понял невысказанный вопрос алтыновского кота.

– А ведь записки Марьи Викентьевны сейчас ох как пригодились бы! – со вздохом проговорил отец Александр. – Ведь тогда, при её жизни, все несчастья в селе начались после того, как в здешний колодец сиганул обезумевший псаломщик из Казанской церкви – Ангел было его прозвание. Так вот, – священник понизил голос и посмотрел на Эрика с таким выражением, словно боялся, как бы кот не счёл его умалишенным, – ты, Рыжик, хочешь верь, хочешь нет, да только теперь этот Ангел воротился обратно. И выглядит он так, словно ему и тридцати лет не исполнилось. Я опознал его по сходству с деревянной скульптурой у колодца.

2

Иван Алтынов сумел заметить четырёх тварей раньше, чем они увидели его, – благодаря тому, что Миллионная улица в самом своём начале шла не прямо, а загибалась неширокой дугой. И, если бы он сразу же осадил Басурмана и поскакал обратно, волкулаки, быть может, и не стали бы преследовать его. Кровавая метка на руке могла бы послужить своего рода оберегом для купеческого сына. А потом Иван смог бы пробраться к алтыновскому доходному дому иным путём – задними дворами.

Только вот – жуткая четвёрка волкулаков притёрла сейчас к глухому забору двух женщин. Точнее, женщину с девочкой лет тринадцати, которая испуганно прижималась к её боку. «Мать и дочь», – тут же решил Иван. Обе они были одеты в простые сарафаны с белыми блузами, и на плечи обеим съехали немудрящие платки. А валявшиеся чуть обок от них жестяные бидоны явственно показывали: то были молочницы, разносившие с утра молоко богатым горожанам с Миллионной. И угодившие теперь в засаду.

Старшая из женщин, впрочем, сумела не выпустить один из увесистых бидонов. И взмахивала им теперь перед собой, ухитряясь пока удерживать волкулаков на расстоянии вытянутой руки. Но очевидно было: надолго это расправу не отсрочит.

Девочка в голос плакала, а женщина выкрикивала что-то: то ли проклинала зверей-людоедов, то ли звала на помощь. Иванушка находился саженях в двадцати от происходящего и слов не разобрать не мог.

Но он ясно понял другое.

Во-первых, даже если баба-молочница и зовёт сейчас на помощь, никто из соседних домов не откликнется на её зов. Люди ещё в понедельник были напуганы до такой степени, что вся Миллионная пустовала. Так стал бы хоть кто-то выходить на улицу сегодня?

А во-вторых, если мнимые волки всё-таки погрызут несчастных молочниц, те будут обречены. Купеческий сын помнил о преданиях Старого села: оборотнями становились лишь покусанные мужчины. Тогда как женщины попросту умирали после нападения на них.

Иван чуть придержал Басурмана, отдавая себе отчёт: ещё пара мгновений – и волкулаки непременно услышат, как цокают по брусчатке конские копыта. И купеческий сын сунул руку в одну из седельных сумок – выхватил пистолет Николая Павловича Полугарского, который Алексей зарядил серебряной пулей.

На миг Иванушка усомнился: а не велико ли расстояние для старинного дуэльного пистолета? Но колебаться времени не оставалось: баба, угодив по одной из звериных морд своим бидоном, выронила-таки его. И тут же на её дочь прыгнул сбоку другой волкулак.

В него-то купеческий сын и пальнул, целя в голову. И сам удивился тому, что попал! Зверя отбросило в сторону, он ударился всем телом о забор, свалился наземь – и тут же туловище и лапы его начали удлиняться, одновременно теряя шерсть. Тогда как от головы жуткой твари осталось одно кровавое месиво.

Трое других волков застыли на секунду или две, глядя на это. А потом сделали разворот и все разом, как по команде, припустили к Ивану. Будто знали, что в руках у него – не новомодельный револьвер с барабаном на шесть патронов, а допотопный пистолетик с единственным серебряным зарядом. Который уже истрачен.

– Бегите! – крикнул Иван бабе и девчонке – так, что едва не сорвал голосовые связки.

Но обе молочницы и сами уже всё уразумели: подобрали подолы, развернулись и, сверкая голыми грязными пятками, чесанули в противоположный конец Миллионной улицы. Даже про бидоны свои позабыли. И купеческий сын мимолётно подумал: ему бы тоже следует поворотить Басурмана и скакать от оборотней прочь. Теперь, когда он застрелил одного из их собратьев, никакая «волчья метка» не защитила бы его от ярости этих тварей.

Однако волкулаки слишком уж быстро неслись на него. И решение за хозяина принял Басурман. Он взвился на дыбы ровно в тот момент, когда первый оборотень оказался рядом. Иванушка едва успел припасть к шее жеребца, чтобы не вывалиться из седла. А гнедой аргамак опустил копыта на голову жуткого зверя.

Конечно, если бы это оказался обычный волк, Басурман сразил бы его на месте. Иван услышал хруст звериного черепа, и тварь осталась лежать на брусчатке, когда жеребец рванул с места в карьер: помчал вперёд по Миллионной улице, в сторону алтыновского доходного дома. Но, когда купеческий сын бросил взгляд через плечо, поверженный волкулак уже поднимался на лапы – хоть по морде его и стекала кровь вперемешку с мозговым веществом. А устрашающий пролом в его голове на глазах распрямлялся и затягивался.

Впрочем, этот зверь хотя бы не кинулся немедля вдогонку за Иванушкой. Тогда как два его сотоварища тут же устремились за ахалтекинцем: молча, без рычания или воя. И не похоже было, что бежать они намерены медленнее, чем жеребец-аргамак.

3

Отец Александр глядел на Рыжего так, будто ожидал от него ответа. Однако на сей раз купеческий кот и вправду ничего не понял. Слово «ангел» он прежде слышал. И всегда считал, что ангелы – это некие бесплотные создания, которые живут где-то на небесах. Каким образом одно из таких созданий могло сигануть в колодец, а главное, зачем – этого Эрик постичь не мог. Зинин же папенька, выдержав паузу, вздохнул – как если бы только теперь осознал, что отвечать ему пушистый гость не собирается. А затем заговорил снова:

– И было ещё кое-что, Рыжик. – На сей раз он посмотрел на кота виновато, как если бы знал наверняка, что того огорчат следующие слова. – Перед тем как те пятеро меня заметили, они вели речь о матушке твоего хозяина, Татьяне Дмитриевне Алтыновой. Причём говорили о ней весьма неприятные вещи.

Он снова бросил сконфуженный взгляд на котофея, и тот искренне удивился: с какой стати чернобородый священник решил, что его, Эрика Рыжего, расстроят неприятные вещи, сказанные о матери Ивана? Он и видел-то эту женщину всего пару раз. Да и почувствовал к тому же, что между ней и его хозяином нет и намёка на тёплые отношения. Так что кот нетерпеливо мяукнул, намекая отцу Александру, что можно рассказывать дальше. И чернобородый священник с заметной неохотой приступил к завершающей части своего повествования:

– Тот негодяй – двойник деревянного ангела – упомянул, что он отправил Татьяне Дмитриевне письмо – с рекомендацией принять на службу их человека. И сказал, что она, разумеется, согласилась. Поскольку сама была крайне заинтересована в экспериментах по омоложению. Для которых нужен был приличный контингент волкулаков.

Если бы Рыжий умел говорить, он потребовал бы на этом месте: «Помедленнее!» Значение слов «эксперимент» и «контингент» он, в общем-то, понял. Однако такие заумные словечки сбивали его с толку: затемняли для него общий смысл сказанного. Впрочем, чернобородый священник и без всяких просьб замолчал на некоторое время: явно погрузился в тревожные воспоминания. И всё время морщился, растирал правой рукой рёбра – как если бы они у него болезненно ныли. А когда заговорил снова, голос его звучал напряжённо – и будто слегка обиженно:

– Но я так и не понял, – сказал он, – как волкулаки могли согласиться на участие в подобных экспериментах… Я ведь знаю легенды: Ангел-псаломщик и его мнимая сестра жестоко убивали волков, чтобы поддерживать в себе молодость. Да, и ещё одну вещь я уяснить не могу! Тот, кого послали служить Татьяне Дмитриевне, якобы выпустил по её приказанию из подвала алтыновского дома не кого-нибудь, а страшного купца-колдуна: Кузьму Петровича Алтынова, убитого пятнадцать лет назад и восставшего из мёртвых. Опять же – якобы, хотя моя тёща уверена: он и вправду восстал. И Ангел прямо-таки криком исходил: повторял, как заевшая шарманка, что нельзя было давать свободу купцу-колдуну ни под каким видом. И всё твердил своим сообщникам: нужно всенепременно узнать, где ходячий мертвец Кузьма Алтынов обретается сейчас.

4

Ивана порадовало только одно: впереди, на Миллионной, он не увидел двух удиравших молочниц. Вероятно, они догадались свернуть в какой-нибудь проулок или подворотню – скрыться там от жутких тварей.

А ему самому нужно было ехать ещё пять кварталов до алтыновского доходного дома, где могли бы помочь отогнать волкулаков. Хотя бы на время, чтобы он успел заскочить на Басурмане за тамошние крепкие ворота. Гнедой жеребец нёсся во весь опор, однако дьявольские волки умудрялись их нагонять: Иван отлично это видел – то и дело крутил головой, оглядываясь назад. Причём клыкастых зверей снова сделалось трое: тот, кому Басурман пробил голову копытом, уже совершенно оклемался. И преследовал теперь купеческого сына вместе со своими собратьями. Разве что на десяток саженей пока от них отставал.

Иван подумал: он мог бы перезарядить старинное дуэльное оружие. Но тут же эту мысль отринул. Ахалтекинец летел галопом, так что купеческий сын скорее разронял бы драгоценные серебряные заряды, чем сумел хоть один из них поместить в пистолет. Так что возможность оставалась лишь одна. И следовало использовать её немедленно, пока к погоне не присоединился третий волкулак. Пока им с Басурманом не перекрыли все пути к бегству.

Он слегка придержал поводья, и гнедой жеребец недовольно всхрапнул, скосил один глаз на хозяина. Будто хотел спросить: не рехнулся ли тот? Но Иванушка успокаивающе похлопал его по шее, другой рукой продолжая натягивать уздечку, чтобы заставить аргамака замедлить ход. А потом опустил свободную руку во вторую седельную суму, куда Алексей положил «змеиный замок».

Между тем два волкулака, что бежали впереди, почти настигли их. И один вырвался вперёд, явно нацеливаясь в прыжке вцепиться зубами в ногу Ивана – выдернуть его из седла, сбросить наземь. Обычные волки, быть может, вспороли бы брюхо коню. Но эти твари явно предпочитали человечину.

Иван знал: у него будет всего одна попытка. И он сделал бросок в тот момент, когда морда кудлатой твари оказалась уже возле его стремени. Метнул замок, метя в оскаленную пасть волкулака.

Результат превзошёл все ожидания купеческого сына. Да, он швырнул железяку, не пожалев силушки. Но едва поверил своим глазам, когда увидел: «змеиный замок» не только превратил в крошево зубы жуткой твари. Он каким-то образом пробил её башку насквозь, в буквальном смысле вышибив ей мозги. Секунду или две Иванушка мог видеть брусчатку Миллионной улицы сквозь пробоину в голове волкулака. А затем дьявольское существо упало замертво. И моментально началось его обратное превращение: в человека.

Вот тут обе другие твари подали наконец голос: по улице разнёсся протяжный, злобный и отчаянный звериный вой. Хотя, пожалуй, в нём слышались также вполне человеческие нотки горя и остервенелой ненависти. Иван отпустил поводья, и Басурман помчал вперёд таким бешеным галопом, каким, быть может, не бегал ещё никогда в жизни.

До алтыновского доходного дома им оставалось всего ничего: два квартала. И купеческий сын успел бы, возможно, доскакать туда, пока волкулаки до конца не опомнились. Но тут из цирюльни, возле которой виднелся столбик в бело-сине-красную полоску – дань заграничной моде, – выскочил вдруг ополоумевший мужик. Не севильский цирюльник – живогорский.

– Обглодали! – исступлённо заголосил он. – Жену мою обглодали!..

И, если бы Иванушка не придержал снова Басурмана, этот крикун тотчас оказался бы под конскими копытами.

– Назад, идиот! – заорал купеческий сын. – Тебя самого сейчас обглодают!

И цирюльник явно увидел, кто преследует всадника, – метнулся обратно в дом. Лишь дверь парикмахерской лязгнула каким-то запором. Но драгоценные секунды оказались потеряны. Когда Басурман снова устремился вперёд, оба оставшихся волкулака уже преследовали их бок о бок. И они подступили так близко, что за перестуком конских копыт до Ивана доносились звуки их надсадного дыхания. Погоня за аргамаком явно далась им нелегко, но теперь, когда добыча была рядом, отступать они уж точно не собирались.

Иван сунул руку в седельную суму, собираясь швырнуть в глаза волкулакам припасенное для Горыныча просо – хотя бы на пару мгновений тварей ослепить. Скакать-то оставалось всего ничего, и купеческий сын уже видел: возле доходного дома кто-то приоткрыл одну створку ворот, ведущих на хозяйственный двор. Надо было только до них добраться. Но пальцы Иванушки вместо мешочка с зерном нащупали что-то узкое, матерчатое, шероховатое на ощупь. Зерно для голубя лежало в сумке с противоположной стороны! И, чтобы туда дотянуться, требовалось перехватить уздечку другой рукой. А один из волкулаков уже клацнул зубами возле задней ноги Басурмана. Оборотни, похоже, уразумели: выведя из строя коня, они тотчас доберутся и до всадника.

И тут Иванушка понял, что оказалось у него под рукой. В сумке так и остался лежать княжеский кушак с остатками вышитого на нём герба. Купеческий сын забыл распорядиться, чтобы старинную вещицу забрали оттуда. Выхватив потрёпанный кушак из сумки, он швырнул его так, что полоска материи коснулась одновременно двух волчьих морд. Но увы: тут же свалилась на брусчатку, не ослепила тварей даже на миг.

Иван издал разочарованный вздох: в своей последней надежде он обманулся. Однако дальше произошло нечто невероятное. Оба волкулака вдруг затормозили так резко, что когти их процарапали борозды на мостовой. А потом, ухватив княжий кушак с двух сторон зубами, принялись тянуть его каждый в свою сторону. Они мотали башками вправо-влево, рычали, и крупные капли волчьей слюны веером разбрызгивались в воздухе.

Но ожидать, чем это безумное перетягивание завершится, купеческий сын не стал. Четырёхэтажное здание доходного дома находилось уже слева от него. И в створе приоткрытых ворот хозяйственного двора Иван разглядел статную фигуру Агриппины Федотовой.

– Сюда! – прокричала Зинина баушка; взмахнув рукой, она тут же отступила чуть в сторону, давая дорогу всаднику.

Купеческий сын не заставил приглашать себя дважды. Поворотив гнедого жеребца, он влетел во двор, натянул поводья и тотчас соскочил наземь. А затем с размаху захлопнул створку ворот, навалился на неё плечом. И вовремя: снаружи в ворота моментально ударило что-то неимоверно тяжёлое. А потом ещё раз. И ещё. Но они с Агриппиной уже задвинули двойной железный засов. Он был выкован так, что и удар древнеримского осадного тарана выдержал бы. Да и ворота в алтыновском доходном доме состояли из трёхаршинных дубовых досок в два вершка толщиной.