Антон Моисеевич Аппельшток неторопливо и чинно брел по улице, постукивая по асфальту металлическим кончиком сложенного зонта. Ботинки фабрики «Скороход», прикрытые галошами, утопали в мокром снеге.

Выглядел он непримечательно. Был весь усредненный – мечта статистического бюро, единичка населения в отчетах. Рост, телосложение, манера говорить – все среднее. Пальто, костюмчик из магазина на перекрестке, шляпа и ботинки – оттуда же. Идеальная частичка толпы – ее никто не замечает, а если и замечает, то не помнит.

Возраст у Аппельштока солидный – за шестьдесят стукнуло. Когда вроде тебе уже и уступают место в трамвае, но еще не все и не всегда. Но он явно не пенсионер – об этом говорил такой же усредненный кожаный портфель, непременный атрибут советского служащего, уютно просиживающего штаны в какой-нибудь третьестепенной конторе.

Не выделяться и не лезть на рожон – это был главный принцип у Антона Моисеевича, который позволил ему дотянуть до благородных седин, хотя это было и очень нелегко.

Стук, стук – зонтом об асфальт. Хлюп, хлюп – шаг за шагом в галошах по лужам. Аппельшток шел домой. В уютную комнату на Пятницкой улице, где он обычно отгораживался от беспокойного и, что уж говорить, опасного мира. Где с рюмкой коньяка и томиком любимых стихов Бальмонта он мог побыть самим собой.

Его обтекала московская толпа. Люди стремились с работы по домам, где тоже хотели побыть самими собой, утонуть в приятных домашних заботах. Седьмой час. Конец рабочего дня.

Антон Моисеевич с неудовольствием отметил, что сзади него пристроился паренек в хулиганской кепке и фуфайке – по виду типичная шантрапа из расплодившегося, обнаглевшего и нелюбимого пролетариата.

Паренек обгонял его, насвистывая какую-то модную мелодию и лыбясь на окружающих – в основном на элегантных дам.

Аппельшток косо и подозрительно глянул на него и отвел взгляд. Что-то в последнее время нервишки расшалились. Парень как парень. Сейчас нырнет за бутылкой в магазин и к молодке в общагу. Простые москвичи с рабочих окраин. Они так живут. Их нужно жалеть.

Рядом остановилась машина такси, едва не обдав Антона Моисеевича водой из лужи. Он отпрыгнул, так что брюки и пальто остались чистыми. Захотелось грязно выругаться, но воспитание не позволяло.

Дверца машины распахнулась, и из салона показался мордатый тип в кожаном потертом пальто. И не нашел ничего лучше, как обратиться к Аппельштоку:

– Товарищ, можно спросить? Где тут магазин «Музыкальная шкатулка»?

– Это вы не туда заехали, – с некоторым мстительным ехидством произнес Аппельшток.

Всего на мгновение он отвлекся на ответ и тут же ощутил, что его стиснули железными обручами. Это тот самый расхристанный рабочий паренек стремительно бросился на него и обхватил руками.

А к нему уже спешил тип в кожанке. А за ним выскочил из машины еще один.

«Кожаный» запрокинул голову Антона Моисеевича и умело надавил пальцами под челюсть.

«Контрразведка», – как-то отстраненно подумал Аппельшток. А чего теперь волноваться? В этот миг весь карточный домик его жизни обрушился. И все остальное больше не имело смысла. В том числе и нервничать.

Его быстро и профессионально обыскали. Ощупали, особенно уделив внимание воротнику. Абверовцы обычно зашивали туда ампулу с цианидом и при задержании раскусывали ее. Так что с того времени у чекистов повелось – когда берут за жабры, перво-наперво фиксируют челюсть, чтобы враги народа зубами не клацали и к яду не тянулись.

Но Аппельшток никакого яду не собирался пить. Для этого он слишком стар, матер и беспринципен.

Его затолкали в фальшивую машину такси.

– Куда едем? – полюбопытствовал он.

– На Лубянку, – ответил радушно улыбающийся тип в кожаном пальто.

– Надеюсь, рейс оплачен, – криво оскалился Антон Моисеевич.

– По высшему тарифу. Да вам теперь долго не придется ни за что платить.

– Вы крупно ошибаетесь, – сделал попытку качать права и отнекиваться Аппельшток. – И приняли меня за кого-то не того.

– Разберемся, – сказал «кожаный». – Невиновен – отпустим. Виновен – посадим. У нас ни за что не сажают.

Аппельшток прикрыл глаза. Впервые за много лет на него снизошло какое-то равнодушное спокойствие. Когда все уже решено. И от него ровным счетом не зависит ничего. Восхитительное чувство. Как перед расстрелом…