Погода сегодня превзошла все ожидания. Дул какой-то ураганный ветер, будто задавшийся целью сорвать тебя с места, приподнять над кромкой серых облаков, показать чистое голубое небо, а потом шмякнуть со всего размаха о землю.

Зонт пришлось оставить в машине, потому что порывы ветра ломали его спицы.

Из теплого салона «Победы» выползать страшно не хотелось. Но надо. Я хлопнул дверцей и сквозь сгущающуюся темноту промозглого злого вечера направился к цели своего визита.

Косой дождь хлестал по лицу и забирался под плащ. Ветер норовил сорвать шляпу, пытался сорвать плафон с лампой, освещавший вход в одиннадцатый корпус – туда и лежал мой путь сквозь непогоду.

Одиннадцатый корпус представлял собой двухэтажное дощатое строение и находился за пределами территории больницы имени Кандинского. Здесь иногда велся прием амбулаторных больных, стоящих на учете. Тут же располагались некоторые хозяйственные службы. Его все время хотели снести и построить что-то более пристойное и важное для нужд лечебного учреждения, но руки не доходили, средств не выделяли.

Сейчас в корпусе горело единственное окошко – а правильнее сказать, маяк, по которому я прокладывал курс. У нас там встреча. Трифонов хотел мне что-то показать и рассказать. Ну что ж, послушаем и посмотрим.

Я толкнул скрипучую дверь и пересек границу одиннадцатого корпуса. Поежился. Почему-то на миг стало не по себе. Так заходят в старинный замок, переполненный нетопырями.

Так, опять фантазия разыгралась. Если дать ей волю, рано или поздно закончишь в подобном заведении. Фантазия должна быть не дикой и опасной, как волк, а прирученной и уютной, как домашняя собака.

Поднялся по узкой дощатой лестнице и очутился в небольшом коридорчике, освещенном тусклой лампой. Бак для воды с алюминиевой кружкой на цепочке. Плакаты на стенах про способы борьбы с простудами и про гигиену – мойте руки перед едой, а уши после сна, и прочие премудрости медицинской пропаганды.

Одна дверь приоткрыта. Мне туда и нужно.

Трифонов расплылся в такой радушной улыбке при моем появлении, будто ждал меня на застолье по поводу вручения ему Сталинской премии.

– Иван Пантелеевич, нижайше прошу прощения, что вынудил вас приехать в такую погоду, – проворковал он вкрадчиво. – Но дело отлагательств не терпит. И вообще…

– Да ладно, не извиняйтесь. Все нормально. – Я снял шляпу и отряхнул ее – на пол слетели капельки воды. Наскоро отряхнул и пальто, потяжелевшее от дождя.

– Прошу вас… – Хозяин кабинета указал мне на напольную вешалку в углу, на которой уже висел тяжелый прорезиненный плащ, затем на стул и тут же нетерпеливо взял быка за рога: – Помнится, вы говорили про тетрадь.

– Мне тоже такое помнится. – Усевшись у расшатанного стола на расшатанный стул, жалобно скрипнувший под моей увесистой тушей, я открыл свой любимый кожаный портфель, извлек кожаную тетрадь и протянул ее психиатру.

Когда он ее брал, руки его заметно задрожали, а глаза прямо приросли к обложке. Да, тут что-то глубоко личное.

– Шифр, – сказал он, наскоро пролистнув тетрадь. – Вы уже показали дешифровщикам?

– Зачем? – удивился я. – Нашим специалистам и без того есть чем заняться. Это ведь так, казус. Случайная и бесполезная находка. Пустышка.

– Казус, казус… Знаете, кто такой ВС, врач и естествоиспытатель?

– Не имею ни малейшего представления.

– Доктор Вильгельм Штейн.

– Тот самый? Из Гарденхауза?

– Тот самый. Палач, садист и… и гениальный ученый. Наиболее важные результаты своей работы он шифровал. И не думаю, что у вас получится их расшифровать.

Он не отрывал глаз от тетради. Лицо его изменилось – черты будто заострились. В глазах горел нездоровый огонек. И тут он каким-то вмиг севшим голосом выдал целую речь:

– Я был в контрольной группе, на которой он испытывал свои самые зверские методики. Испытуемые хотели одного – быстрой смерти. Бывает, что и смерть награда… На моих глазах страшно умирали люди. Сходили с ума. Бились головой о стену и отгрызали себе пальцы. Хохотали так, что падали без сил, или рыдали до потери сознания. А доктор тщательно записывал все это в журнал исследований. А наиболее важные моменты – вот в эту тетрадь. Это тетрадь ужаса. В ней безнадежность. И все кошмары мира.

Трифонов прикрыл глаза. Потом открыл, вопросительно уставился на меня и с каким-то вожделением попросил:

– Иван Пантелеевич. Оставьте мне тетрадь на пару дней. Я попытаюсь расшифровать текст и передам вам результат.

– Вы же говорите, расшифровать – это нереально.

– Есть у меня кое-какие соображения. Я расшифрую. Гарантия.

– Нет, не могу. Ваши слова в корне меняют дело. Теперь придется запустить положенную в таких случаях процедуру. Думаю, тетрадь засекретят. Но клятвенно обещаю порекомендовать вас для допуска к этой тематике. Если, конечно, вы согласитесь помочь нам.

– Порекомендовать… – Психиатр скривился, будто у него заболел зуб. – Ну, оставьте хотя бы на день.

– Не заставляйте меня нарушать правила, – строго произнес я. – Сказал же русским языком – нет.

Он еще внимательнее посмотрел на меня.

– Знаете, а Штейн тоже ошибался. Он вводил меня в транс и считал, что отключал сознание. А я не отключался. Я впитывал все. Ловил все. И поражался, насколько он изощрен. И умен. Аж завидно. До сих пор завидно.

– Он на том свете. Стоит ли завидовать?

– На том… На самом деле должен был отправиться к праотцам я. Красная армия была уже на подходе к лагерю. Научные материалы эвакуировали. Сам Штейн собирался бежать. Я отлично помню – до малейших деталей, предметов мебели, инструментов – ту самую камеру пыток, где проводили эксперименты. Чумной доктор, как мы его прозвали, работал до последнего. На «дыбе» дергалось тело очередного несчастного, который молил о смерти – и она наконец милостиво коснулась его. А уже начинался штурм, загрохотала артиллерия. Доктор взял вместительный саквояж – роскошный такой, кожаный. И спрятал в него тетрадь, в потайное место. – Трифонов замолчал, уставившись безжизненным взглядом куда-то вдаль и снова переживая те страшные моменты.

– Продолжайте, – попросил я.

– «Ты был хорошим помощником, добрый раб Трифонов. В этой тетради много и твоей заслуги. Но пришло время тебе умереть» – с этими словами он поднял пистолет. Ни сожаления, ни эмоций, только рационализм – и больше ничего. В этот момент он был совершенством. Сверхчеловеком.

– Совершенством? – удивился я. – Не принято сейчас так говорить о бреднях нацистов о сверхчеловеках и расовом превосходстве.

– Конечно. Высшая ступень человека. Сверхчеловек – без эмоций, без слабостей. Только функция.

Он налил из графина воду в стакан, жадно выпил. И вернулся к рассказу – теперь голос его дрожал:

– Я мысленно распрощался с жизнью… А потом удар. Это по лабораторному корпусу врезал со всей дури артиллерийский снаряд… Пыль столбом. Боль. Потеря сознания. Очнулся в госпитале. А доктора Штейна разнесло на ошметки. Сверхчеловека – и на ошметки… А я в госпитале. И эта проклятая тетрадь не дает мне покоя… Иван Пантелеймонович, ну дайте мне ее хотя бы на несколько часов. Без меня все равно вам с ней не разобраться, – просил он теперь меня почти что жалобно и с какой-то глубокой, потаенной надеждой.

– Нет и еще раз нет, – отрезал я.

– Ну, вы сами виноваты, – громогласно произнес он.

Меня будто током ударило. А ведь это не пустые слова. Это условная фраза! Знак!

И как подтверждение этой мысли, сзади себя я почувствовал движение.

Резко обернулся и увидел надвигающуюся на меня массивную фигуру. В свете лампы блеснул топорик.

Почему-то в этот миг, когда все замедлилось, а сознание стало работать быстро и четко, отмечая все детали, я думал о сущей глупости – что топорик содержится в идеальном состоянии, отполирован до зеркального блеска, и, видимо, это дорогая хозяину памятная вещица.

И еще одна четкая мысль – вот так и приходит последний миг.

– Ты… – прорычал нападавший, не сбавляя темп и занося топор.

И уклониться я уже не успевал…