Картина оказалась еще безрадостнее, чем виделась вначале. Убит психолог. Убит ночной сторож, охранявший лабораторию. Трупы, трупы. Все это расследование устлано трупами. Такое только на войне увидишь…

Когда убийца понял, что с пленным ему не уйти, поступил как герой «Бесприданницы»: «Так не доставайся же ты никому!» Видимо, ему важно было, чтобы психолог молчал. Сильно важно. Значит, тому было что сказать. И он просто не успел.

Черт, наметилась самая гнусная ситуация, которая может быть. Когда ты вроде идешь след в след за злоумышленником, но всегда опаздываешь на полшага. И не знаешь, как сократить дистанцию и взять гада за горло.

Отвертка в груди. Удар точно, можно сказать, ювелирно в самое сердце – это мало кому удается, но убийце удалось. Маньяк Церковер, которого пытался задержать Дядя Степа, тоже использовал отвертку.

Почему именно отвертка? Ну да, вещь удобная, всегда можно прикинуться работягой, у которого это орудие труда. А входит она в тело не хуже финки. Ну это если по прямой логике. А мы имеем дело с кривой логикой маньяков. И отвертка может быть фетишем, сакральным предметом, типа обсидианового ножа, которым в древности ацтекские жрецы вырезали на алтарях сердца жертв.

Никита Заботкин. Когда суета с первоначальными следственными действиями и рапортами улеглась, я в очередной, незнамо какой, раз в своей жизни ощутил горькую боль утраты. Он был хорошим товарищем и надежным помощником…

Был. Очередной человек из моего окружения перешел в категорию «был», и вскоре его засосет влажная и жадная кладбищенская земля. Больно. И тоскливо до волчьего воя.

Бешеное зверье завелось в Москве и рвет безжалостно людей на куски. И сейчас главное у меня желание было – это устроить санитарный отстрел. Не задерживать нелюдей, не брать с них показания, а просто пристрелить.

Я поглядел на лежащую на моем столе фотографию психолога. Прикусил губу, перевел дыхание. Сердце от ярости и предвкушения очистительного насилия бешено колотилось.

Совсем нервы расшалились. Найду я эту тварь. Найду и… И арестую.

Один раз в жизни я дал волю чувствам – когда задерживал бандеровского главаря, чудовищного садиста, уничтожавшего учителей и активистов с немыслимой жестокостью. Пристрелил его как собаку. И мы лишились возможности ликвидировать всю его бандитскую группу. После этого случая я воли нервам не давал. Эмоции – это мое личное. А работа – общественное. А меня с детства учили ставить общественное выше всего. Особенно государственное.

Найду и выбью из него все. Разберусь в этом совершенно ирреальном конструкте, смысла которого даже приблизительно пока не могу понять.

Хорошо звучат такие планы. Но только как их реализовать?

Кто убийца? В темноте и суете погони, конечно, опознать я его не мог. Но кандидат на такие фокусы у нас один – Богомолов. Беглый псих. Наверняка он.

Где его искать? Где он затаился?

– Если в Москве до сих пор, то мы его из-под земли достанем. Пусть он туда до мантии закопался, – с недобрым выражением на лице пообещал Дядя Степа. – Отомстим за Никиту.

Мы ориентировали на розыск всех – патрульных, участковых, сотрудников МГБ, дружинников. Широко забросили сеть. Но рыба в нее не спешила.

– Только не грохните фигуранта при задержании, – давил на меня начальник. – Месть, конечно, благородное дело. Но не для чекиста.

– Да не маленькие, – огрызался я.

– А если кровь взыграет?

– Не взыграет, – твердо произнес я. – Сначала государственное дело – потом эмоции.

– Вот теперь узнаю старого майора Шипова. А то расклеился, понимаешь…

Как там Сергей Михалков писал? «Ищут пожарные, ищет милиция. Ищут давно и не могут найти психа кровавого лет тридцати». Хотя нет, он про другое писал, но похоже.

Насчет того самого «Мерседеса-Бенца» синего цвета. Его тупо угнали из частного гаража на севере Москвы, у полковника-тыловика, удачно затрофеившего престижную машину в поверженной Германии. Сам хозяин был в командировке на юге, так что угон заметил не сразу.

Когда угнали? А черт его знает. Могли в любой момент в течение трех суток до совершения убийства. Преступник имел возможность раскатывать на «Мерседесе-Бенце» три дня по Москве совершенно безопасно, потому что в розыск его не объявляли. Да еще номера были переставлены на украденные год назад. Так что тут мы ничего не нащупали, если не считать места, откуда увели эту старую, но резвую железную лошадь.

Мы забросили запросы в ОРУД, не была ли замечена где-то эта машина. Но надежды на стражей московских дорог было мало. В таком стальном потоке только и успеваешь махать жезлом, так что не до запоминания.

Тут меня огорошил Дядя Степа, сведя на нет все наши построения и планы.

– Богомолов ни при чем, – объявил он на нашем совещании на конспиративной квартире в Измайлове.

– Ты это серьезно?! – удивился я.

– Только что открылись обстоятельства.

Выяснилось, что вечером, в девятом часу, Богомолов заявился в психдиспансер, где состоял на учете, и стал настойчиво требовать волшебные таблетки. Ему сказали, что для этого необходимо пройти плановый осмотр у врача.

Псих терпеливо высидел длинную вечернюю очередь. Зашел к лечащему врачу. Объявил:

– Ты зло! Ты воруешь мысли! Вы все воруете мысли! Но я запер сейчас их накрепко и выбросил ключи!

Психиатр, привыкший ко всему, ласково заворковал:

– О, тут есть что обсудить. Вы присаживайтесь. Сейчас придет медбрат…

При этом он посматривал на тревожную кнопку и на телефон, по которому собирался вызвать группу госпитализации.

Но Богомолов махнул рукой:

– Обречены гордые. Прощены послушные…

И испарился.

В принципе, ничего особенного – психи, когда у них обострение, выкаблучивают и не такое.

Но был один момент. Богомолов пришел в диспансер как раз в то время, когда я отправился в лабораторию, а потом гонялся по Москве за убийцей. То есть имел надежное алиби.

– А мог вместо него прийти кто другой, представившись его именем? – спросил я Дядю Степу – тот ритмично барабанил карандашом по крышке стола, думая о чем-то о своем.

Он очнулся, озадаченно посмотрел на меня, будто впервые увидел, и покачал головой.

– Его в диспансере отлично знают. И для порядка мы провели опознание по фотографии. Результат четкий – это был он.

– Значит, мы все время искали не того. И он не Ручечник.

– А, и не такое бывает. Нередко цепляешься не за того человека. Горы сворачиваешь. А он невинен и чист, как ангел небесный… Будем дальше проверять пациентов Кандинского. По которому уже кругу.

– Вот только Заботкина у нас теперь нет, – вздохнул я. – Некому подсказать.

– Ничего. Найдем душегуба, – настойчиво произнес Дядя Степа. – Дело чести.

– И государственной безопасности, – добавил я…