PIZZA – Тише

Я так давно никуда не выходила, кроме универа, что от предвкушения поездки с мамой на всякие процедуры даже немного покалывает в животе. На самом деле уже становлюсь просто дикой… Да никакая девушка в восемнадцать лет не проводит дома времени столько, сколько я. Все мои одногруппники гуляют, с кем-то встречаются, устраивают какие-то вечеринки, куда-то вместе ездят, постоянно выкладывают фотки, да просто живут эту жизнь! И есть я, у которой колени дрожат от предвкушения похода с мамой к косметологу… И нет, сама идея наводить всю эту красоту мне все еще не кажется удачной, просто я радуюсь возможности выйти из дома. Правда. Еще немного, и начну выть на луну и лаять на случайных прохожих.

Это ведь ненормально, правда? Жаль, что моя мама отказывается все это понимать.

Вот со мной в школе училась девочка, которая осознанно выбирала себе такую жизнь одиночки. Она просто открестилась от всего класса, носила только серые вещи, ни с кем не хотела даже здороваться и целыми днями только и делала, что зубрила учебники. Ну она просто была такой! Никто ее за это не осуждал, ведь если ей так было комфортно, то пусть живет так, как ей хочется.

Ситуация со мной же совершенно другая. Я не такой человек, как она. С самого детства я была очень общительным ребенком, много пела, танцевала, да я даже стихи рассказывала громче всех! С выражением, улыбкой и старанием. Все воспитатели в детском саду хвалили меня за то, какая я активная и дружелюбная.

И я с огромным удовольствием завела бы сейчас друзей, ходила бы с ними гулять, занялась бы танцами, я не знаю, да что угодно! Но все это может повлечь за собой большие последствия, поэтому я вынуждена оставаться тихой одиночкой. А такая подруга, конечно же, уже никому не нужна…

Вот такая правда.

И именно поэтому простой поход с мамой в салон ощущается так волнительно. Меня, словно дикую зверушку, выводят в люди, в честь этого я даже надеваю не самую мешковатую вещь в своем гардеробе, а шапку и вовсе выбираю розовую, а не привычную черную. На улице еще холодно, хотя до весны осталось-то всего чуть больше недели, но даже со своей любовью к теплой погоде я это время года не особо жду. Во-первых, в апреле у меня день рождения, который давно стал травмирующим событием… А во-вторых, зимой я могу прятаться от Олега за объемными куртками.

Интересно, на сколько по десятибалльной шкале моя жизнь ужасна? Тринадцать?

Подкрашиваю губы блеском, все-таки выход в люди как-никак, подхватываю сумочку с телефоном и блокнотом (я с ним никогда не расстаюсь) и выхожу из комнаты, спускаясь на первый этаж.

У Олега очень большой дом, и я люблю такие дома, просторные, но… не этот. Каждый шаг здесь ощущается для меня пыткой. Мне не нравится здесь абсолютно все, этот дом насквозь пропитан Олегом, и я бы с удовольствием сожгла его при случае, если уж совсем честно.

Утро в целом кажется неплохим, пока…

– Отлично выглядишь сегодня, – доносится до уха, когда я спускаюсь с лестницы. Нет… Ну пожалуйста, нетнетнетнет, что тебе от меня нужно, просто уйди и никогда в жизни не трогай меня! – Едешь с Ингой?

Киваю. И не поворачиваюсь в его сторону, но так и замираю на чертовой последней ступеньке, словно меня парализовало звуком его голоса. В целом это даже почти правда. Я никогда не реагирую на него спокойно, каждый раз он вызывает отвращение.

– Еду.

– Странно, что об этом я узнал буквально полчаса назад, – говорит он недовольно и подходит ко мне.

Слишком. Черт возьми. Близко.

– Я понятия не имела, что мама не предупредила тебя, – говорю негромко. Я просто хочу сбежать, но двигаться – себе дороже.

Олег стоит чуть правее и ниже меня – у самой лестницы. И я снова ненавижу это положение, когда между нами одна только ступенька, которая уравнивает нас в росте.

Я не дышу, когда чувствую его руку. Он поднимает ладонь к моему лицу, и мне в ту же секунду хочется расплакаться от отвращения. Его пальцы – отвратительные, грубые, самые ужасные пальцы в мире – касаются моих губ. Он делает вид, что стирает что-то с уголка, но я смотрела в зеркало минуту назад: там ничего нет.

– Размазался блеск, – говорит он с улыбкой.

Киваю, зажмуриваюсь и как только он делает шаг от меня – срываюсь с места и буквально выбегаю из дома, быстро накинув куртку и запрыгнув в обувь.

Меня колотит и подташнивает, я ненавижу каждое его прикосновение всем своим сердцем. Кто-то скажет, что я преувеличиваю, ведь это просто забота отца о дочери, но нет! Нет! Каждое его касание означает совсем другое, даже, казалось бы, такое невинное, как стирание размазанного блеска с уголка губ.

Он не любит меня как дочь, во что свято верит мама, и он никогда меня не считал своей дочерью. Ни тогда, когда избивал меня, ни сейчас, когда откровенно пристает. У урода совершенно другие мотивы и явно нездоровые наклонности, и вот уже десять лет меня убивает тот факт, что моей маме на все это абсолютно плевать.

И именно в таком настроении я вылетаю из дома и сажусь в машину. Мама катается с личным водителем, но сегодня с нами не он, а тот мордоворот, что обычно возит и якобы охраняет меня. На деле же он не охрана, а цербер. Личный надзиратель, чтобы я не смела даже думать сделать что-то такое, что может не понравиться Олегу.

– Ты чего бежала? Мы не опаздываем, – улыбается мама. Она сидит на заднем, а я – рядом с ней. Мне катастрофически сильно снова хочется пожаловаться ей, потому что даже спустя столько лет ее отсутствия в моей жизни (во всех смыслах этого слова) я надеюсь, что она когда-то меня поймет… Но в машине сидит этот охранник, заводить такой разговор при нем – это равно тому, что подписать самой себе смертную казнь. Он обязательно доложит все Олегу, и тогда домой мне точно лучше не возвращаться.

Но удача сегодня на моей стороне, он выходит из машины, чтобы открыть ворота, и я пользуюсь этими крохами времени, чтобы в сотый раз постараться достучаться до мамы.

– Мамочка, я бежала не потому, что мы опаздываем! Я бежала от Олега! Мам, пожалуйста, услышь, он меня трогает, я его боюсь, он…

– Хватит! – резко отрезает она. – Слушай, я знаю, что он тебе не нравится, хотя искренне не понимаю почему! Благодаря ему мы начали новую жизнь, у тебя все есть! Техника, вещи, мы живем в шикарном доме! Я пахала на двух работах после того, как твой папаша нас бросил, чтобы хоть как-то обеспечить тебя, ты жила с бабушкой, потому что я ничего не успевала! И сейчас у нас все есть благодаря Олегу! Я вижу, как он относится к тебе, прекрати выдумывать и пытаться оговорить человека! Я позвала тебя не для того, чтобы ты портила мне выходной, тебе ясно?

– Ясно, ма. – Ком в горле не дает говорить, но я все-таки через силу выдавливаю из себя последние пару слов. В окно вижу, что охранник возвращается за руль, поэтому быстро произношу: – Я поняла, что возможность не работать, а жить в свое удовольствие тебе гораздо важнее морального состояния твоей родной дочери. Больше я не заикнусь на эту тему. Спасибо, что из нас двоих ты выбрала его.

И я замолкаю. Как и обещала. Потому что это было последней каплей, и я поняла, что больше и правда нет никакого смысла пытаться до нее достучаться. Она всегда будет выбирать его. И никогда не поверит мне. Потому что при ней Олег ведет себя со мной… нормально. А в то, что он делает, когда мы остаемся один на один, она не верит.

И как же мне больно от этого осознания. Обидно настолько, что под веками собираются слезы, но я отворачиваюсь к окну, чтобы мама их не заметила. Не хочу выслушивать еще и за это.

До салона мы доезжаем в тишине, а внутри разделяемся, и на несколько часов я остаюсь наедине с мастерами, а маму вижу только мельком, когда она или я переходим из зала в зал.

Я расслабляюсь. Впервые, наверное, за долгое время. И даже чувствую себя вполне неплохо. И брови мне делают красивые, и маникюр очень аккуратный, я даже пару раз улыбаюсь своему отражению в зеркале. Стоит только вырваться из лап тирана, и я ощущаю себя совсем другим человеком. И как же мне нравится быть красивой! И как жаль, что я просто не могу себе этого позволить.

После окончания процедур мы встречаемся с мамой в холле салона, она выглядит, как всегда, прекрасно, этого у нее не отнять. Но вместо того, чтобы сказать мне что-то приятное, она деловым тоном сообщает:

– Мы едем сейчас покупать тебе платье, и не вздумай спорить с моим выбором.

– Я не собираюсь спорить с выбором, я собираюсь сказать тебе, что не планирую идти на этот ужин. Правда, мам, к чему все это? Я ему не семья, он никогда не станет мне отцом, вы прекрасно проведете время и без меня, и… ах!

Я почти не верю в произошедшее. Но щека на самом деле горит от пощечины, а мама смотрит на меня злым взглядом. Злым настолько, что я перестаю узнавать в этой женщине маму.

– Ты что, решила Олегу испортить все мероприятие?! Я не позволю! Купишь платье и как миленькая будешь ходить, улыбаться всем гостям и обнимать отца, поняла меня?

Я смотрю на нее полными обиды и слез глазами и все еще не верю ни в произошедшее, ни в ее слова. Ладно, она не верит мне, пусть, но… Чтобы прямо вот так? Это впервые в жизни. До этого она обходилась только фырканьем и нотациями. Олег никогда не забывал наказать меня физически, но мама не трогала, и сейчас это ломает меня еще сильнее.

Я не собираюсь, конечно, ехать с ней ни по каким магазинам и выбирать платья. У меня сейчас одно желание – сильно-сильно себя пожалеть. Пусть покупает сама, что ей захочется, моего мнения она все равно слушать не стала бы. Пусть хоть голой мне скажет выйти – уже все равно. У меня только что на сердце появилась еще одна огромная трещина, и мне необходимо оплакать это событие, иначе я просто взорвусь, если буду сдерживать и эти свои эмоции.

И я просто ухожу. Не нахожу ничего лучше, чем просто развернуться и уйти. И мама меня не останавливает, она даже что-то бубнит вслед, но я не хочу ее слышать, поэтому не прислушиваюсь. Пусть говорит что хочет. Теперь мне тоже все равно.

На улице, конечно, стоит охранник. Я делаю попытку свернуть в другую от машины сторону, но он тут же хватает меня за руку и буквально закидывает на заднее сиденье. Еще один придурок.

– Леня, ее домой, я на такси дальше, – вдруг выходит мама и отдает ему указание. Он кивает, спокойно садится за руль. Маме у нас можно перемещаться свободно везде, это только у меня тюремное заточение.

– Я хочу в парк, – скулю, пытаюсь добиться от этого непробиваемого терминатора хоть капли человечности.

– Нельзя. Олег Вячеславович сказал доставить домой.

– А в кофейню заедем? Я кофе куплю!

– Не положено, – чеканит он. – Сказано: домой.

– А если он тебе скажет меня сбить этой чертовой машиной, ты собьешь? Да?!

Он не отвечает. Но мне и не нужен его ответ, я просто в истерике кричу и бью ладонями по его сиденью от отчаяния, пытаясь хоть где-то найти капельку сожаления и помощи.

Но всем вокруг плевать, и я в сотый раз думаю о том, что это я схожу с ума, потому что вижу то, чего не существует.

Просто реву всю дорогу домой, плачу навзрыд все двадцать минут пути, не могу остановиться и успокоиться, мне просто по-человечески обидно, и я так сильно устала…

Из машины меня выпускают, только когда он завозит ее в гараж, и я сразу же бегу в дом, надеясь скрыться в своей комнате и остаться незамеченной для Олега, но понимаю, что мой план потерпел крах, еще когда в прихожей снимаю с себя куртку и шапку. Потому что слышу какие-то голоса из гостиной, даже всхлипывать перестаю от минутного шока. Я не знала, что он ждет гостей, и срывать его встречи своими слезами я вообще не планирую. Потом отвечать за это я не готова.

Поэтому стараюсь отдышаться, минуту стою в пороге, обмахиваюсь руками, а потом делаю шаг в неизвестность. Я бы с удовольствием простояла тут еще вечность, только бы не видеться с Олегом, но я банально уже хочу в туалет, и оставаться тут вообще не вариант.

В гостиной сидят трое. Олег, его знакомый и вроде партнер Рустам и еще какой-то молодой парень, я его вижу впервые. Время от времени пересекаюсь с его знакомыми, а этот точно попадается мне на глаза впервые. Ему на вид около двадцати пяти, что он вообще тут делает? Обычно партнеры Олега не младше сорока лет, а этот как-то вообще не вписывается в их круг общения.

Все трое поворачиваются ко мне и замолкают, когда я вхожу в гостиную. Неловкость сумасшедшего уровня, но мне уже никуда не деться: другого пути в мою комнату просто нет.

– Здравствуйте, – киваю им, и Олег тут же вскакивает с места. Он подходит ко мне. Я уже чувствую привычную тошноту от его близости: научилась с ней жить – она почти никогда не проходит. Олег приобнимает меня и кладет руку мне на поясницу, это движение меня просто парализует! И я стою, точно вкопанная в это место на полу, и не могу пошевелиться.

– Дочь, – говорит он. Меня воротит. Я не дочь ему! – С Рустамом Таировичем ты знакома.

– Да, здравствуйте еще раз, – выдавливаю кривоватую улыбку. Кожу колет тысячей болючих иголок там, где он меня касается, мне срочно хочется помыться.

Рустам Таирович улыбается, пожимает мне руку. Это ощущается… никак. Простой жест. Но эти отвратительные пальцы на моей пояснице…

– А это Давид Рустамович, его сын и наш новый партнер, – представляет меня отец. – Давид, моя дочь – Катя.

– Дочь твоей жены, – поправляю его машинально. Мне противно слышать от него «дочь» в свою сторону, и я просто не смогла стерпеть.

Он скалится, пытается выдавить что-то типа улыбки, совершенно недовольный моим ответом, а потом…

Этот Давид, точно как его отец минутой назад, встает со своего места и подходит ко мне. Я подаю ему руку для рукопожатия, но…

Боже.

Он берет мои пальчики в свою ладонь и просто оставляет на моих костяшках совершенно невинный поцелуй. Катастрофически джентльменский жест, ничего больше, никаких грубых намеков или грязных взглядов: ничего!

– Приятно познакомиться, Катя, – запечатывает он свой жест такой фразой, и я отчего-то еще сильнее прирастаю к полу.

Точнее… Я знаю отчего. От этой чертовой руки, которая давит на мою спину теперь сильнее, чем нужно. Он дышит зло, я чувствую это. Олегу не нравится, когда меня трогают, но он ничего не может сказать своему партнеру, конечно же.

– И мне приятно, – добиваю Олега, улыбаясь этому Давиду. Специально. Я делаю все это совершенно намеренно, чтобы уколоть побольнее, чтобы показать, что я могу улыбаться и быть милой, но не с тобой! Смотри, я буду улыбаться молодому симпатичному парню, потому что он заслуживает мою улыбку, даже будучи абсолютным незнакомцем, а ты – нет!

Я знаю, что закончится мой бунт очень плохо, но я просто больше не могу!

– Ладно, малышка, тебе, наверное, учиться надо? – сквозь зубы говорит он. И я бы с удовольствием сказала еще что-то наперекор, но я и так наговорила уже на парочку худших дней в жизни, так что только киваю:

– Да. Я пойду.

Олег делает несколько шагов за мной. Потом разворачивает меня лицом к себе, я вижу его недовольство, каждой клеточкой чувствую!

– Леня сказал, что ты плакала, – выдает он мне. Все еще играет роль заботливого папаши, пытаясь казаться для партнеров лучшей версией себя. – Не расстраивайся, детка. Я же рядом. У тебя все хорошо.

Он шепчет это слишком близко. Снова. Я ненавижу эту идиотскую привычку. А еще… он касается своими пальцами моих щек, стирая с них остатки слез.

Душ. Срочно. Вымыть все, мочалкой, мылом, в кипяток, чтобы убить все его прикосновения.

Олег добивает: наклоняется и целует меня в щеку. До тошноты и головокружения, я с трудом сдерживаю рвотный позыв, правда.

– Беги к себе, – говорит он.

И я на секунду перевожу взгляд за его спину. И сразу же врезаюсь глазами в Давида. Он смотрит на нас пристально, хмурится, следит за каждым действием Олега. Словно ему тоже непонятно, какого черта он ведет себя со мной настолько странно.

И я сбегаю. Не пытаясь даже зацепиться за какое-то крохотное понимание в его глазах. Потому что они все равно все на стороне Олега.

А я одна.